Неточные совпадения
Мать учила сына молитвам, всегда
водила его с собою в церковь,
не пропускала ни обедни, ни вечерни и постоянно внушала ему бережливость одежды и обуви. Только отец, глава семейства,
не подчинялся общему настроению всего домашнего быта — обращаться в постоянной деятельности, выражаясь словами самого графа Аракчеева.
— Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью
не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза
отвести не могу, а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да
не часто он на меня и взглядывает…
— Завтра
не приходи, а послезавтра я буду у тебя, — успела шепнуть ей последняя,
провожая в переднюю.
Павел Кириллович сперва за это на него очень сердился, а затем махнул рукою и
отводил душу, беседуя об Аракчееве с другими и то
не в присутствии сына.
— Никаких определенных намерений, — проговорил Павел Кириллович, прожевывая кусок, —
не хорошо, брат, девку с ума
сводить, ферлакурить, без определенных намерений,
не считал я тебя за блазня…
не хорошо,
не одобряю…
Не имея возможности выслеживать государя Александра Павловича в его Капуе, то есть на даче у Нарышкиных, граф Алексей Андреевич в то время, когда государь
проводил время в обществе Марьи Антоновны, то беседуя с нею в ее будуаре, то превращаясь в послушного ученика, которому веселая хозяйка преподавала игру на фортепиано, то прогуливаясь с нею в ее раззолоченном катере по Неве, в сопровождении другого катера, везшего весь хор знаменитой роговой музыки, царский любимец нашел, однако, способ
не терять Александра Павловича из виду даже и там, куда сам
не мог проникнуть.
— Казни потом, а выслушай, — продолжал Степан, стоя на коленях. —
Провела она, анафемская душа, твою графскую милость,
не твой он сын, а Лукьяновны и впрямь нянькин сын…
Наталья Федоровна
проводила дни в своей комнате, гуляла и, встречаясь с мужем во время утреннего и вечернего чая, завтрака, обеда и ужина, была по-прежнему ласкова и только чаще прежнего жаловалась на свое нездоровье, но эти жалобы, ввиду близости Минкиной,
не особенно трогали графа.
— Это ключницы Настасьи забава! — кивнул на мальчика головой граф после двойной паузы. — Скучно ей по зимам в Грузине, вот и
завела себе сироту, подкидыша… Кого
не увидит, все папа кричит — такая уж его сиротская доля.
У Натальи Федоровны мелькнула даже однажды мысль пригласить погостить к себе Катю Бахметьеву, которая в довольно частых и длинных письмах жаловалась на скуку и однообразие жизни летом в Петербурге и весьма прозрачно намекала, что
не отказалась бы
провести даже месяц где-нибудь в деревне. „В Грузине у вас, говорят, совсем рай“, — писала хитрая девушка,
не забывавшая в каждом письме посылать свой сердечный привет графу Алексею Андреевичу.
Графиня Наталья Федоровна, ввиду траура,
не принимала никого и ежедневно половину дня
проводила у матери.
Гордые преданиями, эти старинные тактики
не хотели допустить никаких нововведений в военном искусстве и твердо держались правил Семилетней войны. Лазаретов и магазинов в армии было мало, а между тем, обозы с ненужными вещами генералов и офицеров затрудняли движение армии; редкий из офицеров имел одну лошадь; один офицер
возил с собой фортепьяно, другой
не мог обойтись без француженки. Такая-то армия с криками «побьем французов» выступила в поход.
Он
не касался «тайны сердца» несчастного Николая Павловича,
не требовал от него во имя дружбы, зачастую становящейся деспотической, откровенности в этом направлении, он, напротив, ловко лавировал, когда разговор касался тем, соприкасавшихся с недавно так мучительно пережитым им прошлым. Николай Павлович хорошо понимал и высоко ценил эту сердечную деликатность своего друга, а потому
не только
не уклонялся от беседы с ним, но с истинным удовольствием
проводил в этой беседе целые вечера.
Действительно, это свидание на мистически настроенного Зарудина произвело отрадное впечатление, он был почему-то глубоко убежден, что оно, несмотря на последние слова Натальи Федоровны, далеко
не последнее, он,
проводив графиню, снова вернулся в церковь святого Лазаря и там горячо благодарил Бога за неизреченную благость, явленную ему избранием его другом-охранителем несчастной, безумно любимой им женщины, он видел в этой встрече в храме доказательство именно этой воли Провидения.
Злобным взглядом
проводила издали Бахметьева графиню Наталью Федоровну Аракчееву и ее мать Дарью Алексеевну Хомутову, садившихся в экипаж после погребения Мавры Сергеевны, но ни за обедней, ни после нее
не подошедших к искусно притворившейся убитой горем дочери покойной, во все время похорон поддерживаемой ее троюродным братом.
Кудрин и Зееман несколько раз были легко ранены, Зарудин же, несмотря на то, что выказывал положительно чудеса храбрости, — храбрости отчаяния и как бы искал смерти там, где она кругом него косила ежеминутно десятки жизней,
провел всю кампанию
не получив царапины, если
не считать легкой контузии руки в Бородинской битве, — контузии, продержавшей его в лазарете около трех недель. Он искал, повторяем, опасности и смерти, а они, казалось, настойчиво избегали его.
Горечь семейного раздора с летами исчезла совершенно. Короткое, свободное от многосложных занятий время граф
проводил в своем любимом Грузине, около своего верного друга Настасьи Федоровны, ставшей полновластной хозяйкой и в имении, и в сердце своего знаменитого повелителя, и если бы
не огорчения со стороны его названного сына Михаила Андреевича Шуйского, графа можно было бы назвать счастливым.
Свиридов
не смел ослушаться всесильной экономки.
Провожая графа, она сказала ему...
Тридцать часов он
провел,
не вкушая пищи, в состоянии почти умоисступления.
Мальчик знал даже, где в Париже можно
провести весело время, но вовсе
не знал России и с Петербургом знаком был мало. Его познания о России ограничивались начальными уроками географии и грузинской усадьбой, куда он летом ездил на праздники, да и там он более занимался изучением лошадей, собак и мест, удобных для охоты. Гувернер-француз был страстный охотник, во время прогулок он обращал внимание своего воспитанника лишь на места, удобные для охоты, и на разные породы догов.
— Да, это страшная тайна, которой я еще
не могу разгадать; мне тяжело говорить о ней: она связана с такими воспоминаниями, которые могут
свести меня с ума. Ты знаешь, как тяжело вспоминать то, что мы стараемся, если
не выкинуть совсем из памяти, то, по крайней мере, заглушить чем-нибудь.
— Э… коли говорить, так видно надо все говорить, — сказала она, махнув рукою. — Годов это куда уж более двадцати схоронила я моего покойничка Ивана Васильевича и осталась после него тяжелою. Прихожу я к Настасье Федоровне, я-таки частенько к ней хаживала: бывало, песни попоешь и сказочку ей расскажешь, да и выпьешь с ней за компанию, и всегда хорошее вино пьешь, шампанское называют. Весело время
проводили, особенно когда графа дома
не было. Вот таким манером, раз сижу я у ней, а она и говорит...
Затем наместник
проводил его в назначенную келью, состоявшую из одной комнаты, очень бедно меблированной. Объяснив ему, что за чистотой и порядком кельи он должен наблюдать сам, так как ему прислужника дано
не будет, и, пожелав мира и спасения, он вышел.
Евгений Николаевич, отбросив шпагу, кинулся ей навстречу. Она заметила пятна крови на его платье и, побледнев еще более,
не говоря ни слова, стояла перед ним, как роковое видение; тщетно Зыбин, совершенно растерянный, хотел рассказать ей, как произошло все дело, и
провести ее в беседку, чтобы она
не видала страданий Хрущева; молодая девушка, чувствуя, что колени ее сгибаются, стояла на пороге с бесстрастным, помутившимся от отчаяния взглядом.
Недели через две Василий Васильевич уехал к месту своего нового служения на берегу Невы. Служебные обязанности
свели Хрущева с полковником Антоном Антоновичем фон Зееманом, о котором, надеюсь,
не позабыл дорогой читатель.
— Я исполнил данный обет и свой долг, — сказал он Михаилу Павловичу, — печаль о потере нашего благодетеля останется во мне вечною, но, по крайней мере, я чист перед священною его памятью и перед собственною совестью. Ты понимаешь, что никакая сила уже
не может поколебать моей решимости. Ты сам
отвезешь к брату и матушке мои письма. Готовься сегодня же ехать в Петербург.
Великий князь Николай
не имел духа отойти от нее, пока они немного
не успокоится, и
провел вместе с Адлербергом ночь в соседней с ее опочивальней комнате.
Начался спор, кстати сказать, как всегда,
не окончившийся ничем. Разговор затем перешел на другие темы. Возбудили вопрос о предположении закрыть масонские ложи и другие тайные благотворительные общества, кто-то рассказал, что некто Якушин предложил общую и безусловную вольную своим крепостным,
возил ее к министру Кочубею. Удивленный министр выслушал и ответил: рассмотрим, обсудим…
Последняя пережила тоже далеко
не легкие чувства по дороге к дому на Литейную и в те несколько минут, которые она
провела в приемной своего мужа, дожидаясь результата доклада о ней графу.
Этот мрачный дом, под кровом которого она
провела не менее мрачный год своей жизни, когда она вошла в него, показался ей каким-то темным, тесным гробом.
На Татьяну Борисовну, как выражались дворовые села Грузина, «находило» — она то убегала в лес даже в суровую осень и пропадала там по целым дням, пока, по распоряжению графа, посланные его
не находили ее сидящей под деревом в каком-то оцепенении и
не доставляли домой, то забиралась в собор и по целым суткам молилась до изнеможения, и тут уже никакие посланные
не в состоянии были вернуть ее в дом, пока она
не падала без чувств и ее
не выносили из церкви на руках, то вдруг, выпросив у графа бутылку вина, пила и поила вином дворовых девушек, заставляла их петь песни и
водить хороводы, сама принимала участие в этих забавах, вдруг задумывалась в самом их разгаре, а затем начинала неистово хохотать и хохотала до истерического припадка.
«И впрямь, он
не истукан!» — ухмыляясь, думала она,
провожая из-дому Семена Павловича.
Здесь она девочку-то и родила, а супруг-то ее закрутил, да запил, полюбовниц из дворовых
завел, ночь
не спит, пьет напропалую, а днем дрыхнет.
— Известно, баба… волос дорог, а ум короток.
Не дело безумной потакать, мертвого младенца столько дней
не прибранного держать… Наедет кто-нибудь из властей… Ох, как достанется… А кому?.. Все мне же, а
не бабе… Баба что… дура… для нее закон
не писан… а моя так совсем об двух ярусах… Сегодня же отниму у ней трупик и
отвезу к отцу в имение. Пусть хоронит, как знает…
— Вы удивляетесь, друзья мои, видя меня
не одну… Но позвольте Арине
проводить эту несчастную в мою комнату, а я вам тотчас расскажу в коротких словах ее страшную историю и объясню появление у вас со мною… — заговорила Наталья Федоровна.
Был первый час дня. Петра Валерьяновича
не было дома, он куда-то уехал по делам. Ольга Николаевна
сводила счеты в кабинете, а Екатерина Петровна сидела в угловой гостиной за пяльцами. Она вышивала мужу туфли и, надо сознаться, что вышивала
не очень прилежно, так как работа была начата чуть ли
не с первой недели после их брака.
Едва Хрущев успел обо всем распорядиться, как увидел роту, идущую с песнями по дороге. Командир роты, поручик Забелин,
отведя людей в назначенные им гумна, зашел к Василию Васильевичу и, между разговорами, сообщил ему, что в Старой Руссе неспокойно, хотя
не мог сообщить никаких подробностей волнения.
Этот удар едва ли
не был один из тех, который окончательно сломил крепкую натуру «железного графа» и вскоре
свел его в могилу, обиженного и оклеветанного современниками, и, увы, до сих пор по заслугам
не оцененного потомством.
Не прошло и недели, как в это же место вечного успокоения
отвезли и Ольгу Николаевну Хвостову, тихо скончавшуюся на руках сына и его жены.
— Вот как! — расхохотался он. — Вы за эти годы стали совершенно тонкой барыней из московского bean monde'a и, быть может, чем черт
не шутит, верной женой, так что считаете за грех даже вспомнить те счастливые минуты, которые вы
проводили в моих объятиях…