Неточные совпадения
— Ваше превосходительство, — сказал он, — примите меня в кадеты… Нам придется умереть с голоду… Мы
ждать более
не можем… Вечно буду вам благодарен и буду за вас Богу молиться…
— Отец его
ждет сегодня с обеда, вероятно,
не утерпит и зайдет рассказать окончание «казуса».
В русском лагере приняли иллюминацию за пылающие костры и, считая это знаком отступления, боялись, чтобы Наполеон
не воспользоваться мраком ночи и
не ушел с занятых им позиций. Русские рвались сразиться с ним и
ждали только приказания. Еще 17 числа Наполеон просил у Александра Павловича личного свидания между обоими авангардами. Государь отправил за себя князя Долгорукова. Свидание окончилось ничем, но Долгоруков, возвратившись из французского лагеря, привез известие, будто там заметно уныние.
— Что-то занедужилось, благодетель мой, может, и с тоски, вас, родимый, ожидаючи, свалилась я, сердце мое изныло по вас, да по графинюшке,
ждала не дождалась вас, голубя с голубкою чистою, да, видно,
не допустил меня Бог до того, окаянную… Все ли в исправности в доме-то, граф-батюшка, ваше сиятельство?
Слабый духом,
не решавшийся на открытую борьбу с внушавшей ему почти мистический ужас женщиной, Егор Егорович покорно
ждал ударов судьбы, олицетворенной для него в чернокудрой Настасьи.
Наступило 18 сентября, на другой день
ждали приезда многих приглашенных на торжество освящения храма. В доме графа
не было заметно особой сутолоки, так как все было приготовлено исподволь, и в нем царил образцовый, обычный порядок.
Наивное возражение молодой девушки: «Значит, когда будет война» — тоже оказалось пророческим, так как Николаю Павловичу действительно
не пришлось
ждать долго объявления новой войны; но
не будем забегать вперед, а сделаем краткий обзор положения России относительно западно-европейских держав в описываемый нами период.
— Говорю, будешь графиней, значит, будешь, спешить
не надо, можно все дело испортить, поспешишь, людей насмешишь, необходимо, чтобы он к тебе привык, привязался… Надо
подождать…
Видя, что государь слишком расстроен, Аракчеев ни слова
не ответил ему, но решился обратиться к императрице Елизавете Алексеевне и упросил ее убедить ее венценосного супруга
подождать до зимы. Биньон говорит, будто бы они на коленях умоляли государя
не заключать мира, и он согласился.
Окружив себя лицами, враждебными всесильному графу, он увидал, что эти лица далее глумления над царским любимцем «за стеною»
не идут и от них ему нечего
ждать нужной протекции, а между тем, чувствовать себя выкинутым за борт государственного корабля для честолюбивого Зарудина стало невыносимым, и он решил обратиться к тому же, как он уверял всех, злейшему врагу его — графу Аракчееву.
Зарудин стал
ждать ответа, но ответ
не приходил.
Вернувшиеся счастливые «сыны Марса»
не заставляли себя
ждать в светских гостиных, хотя благоразумнейшие из них очень хорошо понимали, что больший процент того общественного поклонения, которое оказывалось им, следует отнести
не к их личным заслугам, а к той общей исторической услуге их отечеству, возбуждавшей патриотический восторг.
Петру Федоровичу
не пришлось долго
ждать, чтобы убедиться, что он этим путем избег действительно серьезной опасности — прошедшие перед его глазами за несколько лет грузинские драмы, включая сюда трагическую смерть управляющего Егора Егоровича, драмы, в которых ему
не раз приходилось быть
не только молчаливым свидетелем, но и активным участником, по призыву Настасьи Федоровны, памятовавшей его слова в одно из последних, их свиданий во флигеле.
Ответ
не заставил себя долго
ждать и пришел в форме уведомления через московского коменданта о переводе поручика артиллерии Петра Хвостова в распоряжение графа Аракчеева.
Фотий
не долго заставил себя
ждать в приемной. Быстро отворил келейник двери и перед Михаилом Андреевичем открылась целая анфилада больших, но скромно меблированных комнат.
Зыбин был наготове и
ждал сэоего противника; он быстро отразил удар, и Василий Васильевич,
не приготовившийся к отступлению, получил в грудь тяжелую рану. Он упал, как пораженный молнией.
Старичок Карл Карлович Гофман, годовой врач дома Хвостовых,
не заставил себя
ждать.
День 26 ноября прошел между страхом и надеждою; с часу на час
ждали нового курьера, но он
не приехал.
Он понял, однако, что если Дибич послал те же сведения в Варшаву, то благоразумие требовало от цесаревича
не покидать Польшу и быть готовым на всякий случай. Он сам со своей стороны должен был
поджидать результата полицейских мер, принятых графом Милорадовичем для ареста некоторых заговорщиков и для вызова капитана Майбороды, за которым граф Милорадович послал своего адъютанта Мантейфеля. От этого капитана, особенно упоминаемого в донесении Дибича, надеялись получить подробные сведения о заговоре.
Только трое лиц: архиепископ Филарет, князь Голицын и князь Гагарин с минуты на минуту
ждали новых важнейших известий из Петербурга, хорошо понимая, что такой акт первостепенной важности, как манифест 1823 года об изменении престолонаследия,
не может остаться лежать в ковчеге Успенского собора.
— Граф приказал вам
ждать! — сказал он, а затем тихо добавил: — Все ли у вас в порядке, так как граф прогуливался еще рано утром и заходил в некоторые мызы, где вы, может,
не были, и больным
не было дано помощи.
— Да, барышня, уж вы делайте, что я вам скажу, а то хуже будет, да нам и некогда… лошади у дома
ждут…
Не будете делать — худо вам будет, ох, худо…
— Денег теперь мне
не надо. Безмозглые поляки выбрали меня казначеем одной из банд… Кое-что осталось… Послезавтра ты выедешь одна в Тихвин, скажешь своему мужу, что едешь на богомолье… но одна, слышишь… Я буду тебя
ждать на первой станции от Москвы… Вот тебе моя воля…
Не исполнишь… берегись… сыщу на дне морском…
—
Не поймем что-то, барин батюшка, ни в какой такой Тихвин мы
не ездили и даже в уме ехать
не держали, а Зои Никитишны с самого Успеньева дня и в глаза
не видали, зашли вот к милостивице понаведаться и узнать,
не занедужилось ли ей ненароком… И матушка игуменья ее в Успеньев день после панихиды
ждала чай кушать, так и
не дождалась, а нынче и благословила нас пойти проведать Зою Никитишну…
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно
ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь
не ранен? // Зачем
не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я
не лежу в параличе? // Зачем
не чувствую в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне
ждать? тоска, тоска!..
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света //
Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней
не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома
ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он всё боялся, чтоб проказник //
Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра до рассвета, // Взвести друг на друга курок // И метить в ляжку иль в висок.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно,
ждет уж нас».