Неточные совпадения
— Молись, надейся
на Бога — вот мой завет
тебе, — сказала она, обливая слезами склоненную перед ней голову Алеши.
Воссозданием этой картины мы и займемся, но для этого нам придется с
тобой, дорогой читатель, перенестись
на десять лет назад.
— Что это, мать,
ты как будто недовольна, что дочь
на шею мужчине не вешается? Ей и не след, не чета она у нас Бахметьевской… — строго заметил Федор Николаевич.
— Уж и
ты, отец, скажешь, ровно топором отрубишь: «
на шею мужчине не вешается». Иное дело вешаться, а иное дело некоторое сочувствие молодому мужчине выказать, ежели он нравится. Чай и я
тебя взяла глазами и пронзительной улыбкой.
— Да, о нем, — вдруг подняла голову Катя и еще полными слез глазами в упор посмотрела
на нее. — Ведь…
ты… тоже… любишь его… — добавила она глухим голосом.
— Не знаешь… вот и
ты не знаешь… а может,
ты и не хочешь знать, ведь он… он любит…
тебя, — с трудом, низко опустив
на грудь Талечки свою голову, пролепетала Катя.
— Точно сама
ты до сих пор не знала этого… — подозрительно взглянула
на нее Екатерина Петровна.
— Конечно, уж положись
на меня, я сумею поговорить с ним… Не быть же мне безучастной к твоему горю… ведь я, чай, друг
тебе…
—
Ты завтра заходи после обеда-то у твоего благодетеля, коли жив, да
на свободе останешься, — преподнес ему
на прощание Зарудин.
— Ну-ка, расскажи, Антоша, — называя его ласкательным именем, обращался в веселую минуту к фон Зееману Павел Кириллович, — как
ты у графа
на балу танцевал?
— Да, конечно, сейчас же, ведь не
на вечер едем, а запросто и останемся недолго.
Ты не отпустил извозчика?
— Рассказывай там, и
на солнце есть пятна. Найду, брат, я их, да еще пожалуй и
тебя разочарую.
Но и в этом покушении
на твою свободу, в этой передаче записки было столько прелести; если бы
ты видел, как она растерялась, вспыхнула, сробела и каким умоляющим взглядом подарила меня, не успев и не сумев незаметно вынуть из руки приготовленную для
тебя записку, сейчас видно, что это был ее первый дебют.
— Послушай, Николай, это еще что, ведь так мы с
тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне», так к кому же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже
на клевету и совсем не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами… да и не скрою, брат, — не красиво…
— Ну, прощай, желаю полного успеха! — искренно ответил тот
на его рукопожатие. — Мне прямо, а
тебе налево…
—
Ты это через день
на Васильевский остров все о здоровье старика справляться катаешься? — после некоторой паузы спросил Зарудин-отец.
— А с того, что заметил он, а потом и его жена, что уже чересчур сладко стал
ты поглядывать
на их дочку, так и явился о том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть
тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо говорил Павел Кириллович.
— Что мне, что слуги, я
тебя, чай, не худу учу, что мне людей стесняться, а коли
тебе зазорно, так
на себя пеняй, да вдругорядь не делай! — выходил из себя Павел Кириллович.
— Я не хочу этим
тебя обидеть, сказать, что
ты лично ее не стоишь, но я, несмотря
на то, что видел ее всего один раз в жизни, каким-то внутренним инстинктом почувствовал, что нравственно она выше всех не только современных женщин, но и мужчин, и что она положительно «не от мира сего».
— Одно не хорошо, что этим ангелом во плоти всегда трудно живется
на грешной земле. Сдается мне, что Наталья Федоровна не будет счастлива даже с
тобой.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом,
на который нельзя решаться опрометью. Слушая
тебя я
на самом деле искренно желал бы работать вместе с
тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
— Казни потом, батюшка, ваше сиятельство, а дозволь правду
тебе молвить, — упал
на колени перед графом Степан, — сорвалось по злобе
на нее, колдунью проклятую,
на твою Настасью…
— Да как
ты смеешь, — снова накинулся
на него граф, — так называть Настасью Федоровну, которую я уважаю, слышишь
ты, я… уважаю, как мать моего сына…
Великий князь прибыл также до начала развода
на плац, подошел к генералу и спросил его: «А слышал
ты об Аракчееве, и знаешь, кто вместо него назначен?» — «Знаю, ваше высочество, — отвечал генерал.
— Плохую
ты службу сослужил мне, помешав покончить с моей, никому не нужною жизнью, — не отвечая
на вопрос, грустно проговорил молодой Зарудин.
— Может быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если
ты имеешь право рассуждать так, то почему же не имеет
на это право другой, третий и так далее… Но не в этом дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего дня, когда мы виделись и так задушевно беседовали с
тобой, что
ты решился
на такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление, как самоубийство?
— Разве
ты не видал, что лежит у меня
на письменном столе?
— Нет и не с неба, да
ты и не стоишь, чтобы
тебе что-нибудь свалилось с неба. А попал он к
тебе так же, как попал и ко мне. У меня
на столе лежит точно такой же.
— Но я все-таки доволен, что удержал
тебя от самоубийства, если жизнь,
на самом деле, не представляет для
тебя ничего в будущем, то кто же
тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы
тебе голову точно так же, как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
— Садись, Егорушка, сюда
на диванчик к столику, а у меня для
тебя припасены и винцо, и закусочка.
— Да прислала она меня к
тебе, голубчик, за каким ни
на есть снадобьем, мозоль
на ноге совсем извел ее, сердешную…
— Нет,
ты уж сам, голубчик, отлучись
на часочек, мальчонка у
тебя подручный, чай, есть, он за
тебя твое дело справит…
— Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться да по селу шастать, за порядком наблюдать, да о себе самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в таком же, как
ты рассказываешь, наряде да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в те поры никому о том не заикаться, да
тебя, касатик, я так люблю, что у меня для
тебя, что
на сердце, то и
на языке, да и с
тобой мы все равно, что один человек…
Егор Егорович, несмотря
на то, что Минкина говорила ему
ты, не отвечал ей тем же. Сердечное «
ты» по ее адресу как-то не шло с его языка.
— Обеспечит! — хриплым, сдавленным голосом начала она. — И
ты вообразил, что я променяю мое настоящее положение полновластной хозяйки целой вотчины
на положение жены помощника управляющего. Если это так, то
ты, наверное, или пьян, или просто глуп.
Но потому-то и могу позволить я себе это, что власть и доверие мне даны от графа, властью-то этой я и
тебя при себе держу, а то бы
ты давно хвостом вильнул, насквозь я
тебя вижу, и теперь уже
ты на Глашку исподтишка глаза пялишь, а тогда бы и в явь беспутничал, а теперь-то знаешь, что со мной шутки плохи… боишься…
— Ничего… Я пришел к
тебе… — с дрожью в голосе проговорил он и сел
на кушетку.
— Не будет, вот грех какой, а может, Бог и пошлет, поправится ее сиятельство, летом
на вольном воздухе. Знаю ведь я, граф милостивый, сердцем чую, что
ты женился из-за ребеночка, тогда еще мысль эта в голову
тебе запала, когда открылся обман мой окаянный относительно Мишеньки.
— О себе? Да что же мне о себе думать-то, разве я своя, я твоя, благодетель мой, до конца живота твоя, что захочешь
ты, то с верной холопкой сделаешь, захочешь — при себе оставишь, а захочешь —
на двор с Мишей выкинешь или, может, одну — твоя воля графская, а мне чего же о себе думать.
Это властное «
ты», с которым обращался к Настасье Федоровне в грузинском доме только один граф Алексей Андреевич, как бичом ударило гордую экономку. Она даже слегка вздрогнула, и между ее густыми, точно нарисованными бровями появилась маленькая складка, а в глазах
на мгновение блеснул недобрый огонек.
— За хозяйство… — повторил он, не глядя
на нее, — в хозяйство
тебе соваться нечего, не барыни это дело, у меня есть ключница, восемь лет уже живет, хорошая, аккуратная женщина, знает грузинское хозяйство и мои вкусы. Настасьей ее зовут, может, слышала?
— Это я
тебе, Наташа, сюрприз сделал, послал Екатерине Петровне приглашение посетить нас и присутствовать
на торжестве освящения, а внизу собственноручно приписал, чтобы приезжала пораньше, да и уехала бы попозже…
—
Тебя! — протянул он. — Вот как, а я, дурак, думал, что если
ты моя, то и твои деньги тоже мои. Впрочем, если так, я могу уйти,
ты сообщи все своей дорогой мамаше, подложный вексель в ее руках, она может подать
на меня в суд, если я до завтра останусь в живых. У меня есть верный друг, он сослужит мне последнюю службу.
— Что
ты за вздор болтаешь, разве мне об этом можно мечтать, да я и не променяю
тебя ни
на какого графа.
— Да
ты серьезно? — удивленно посмотрела
на него Бахметьева.
— Вели запрягать и поезжай, я приеду
на днях,
на завтра у меня назначен осмотр Грузина; матушка как женщина, вероятно, преувеличивает… Гости
тебя извинят…
—
На днях
ты будешь принят в ложу, а затем мы рука об руку как духовные братья пойдем смирять расходившегося европейского буяна, которому, сдается мне, суждено погибнуть от русской нагайки…
Ты знала,
на что шла, сходясь со мной, смерть матери входила в наши расчеты, она умирает вовремя, иначе она связала бы наши руки.
—
Ты прав, сняв голову, по волосам не плачут, — заметила она почти спокойным голосом, но при этом окинула Сергея Дмитриевича таким взглядом, полной непримиримой ненависти и бессильной злобы, каким арестант глядит
на своего тюремщика, или дикий зверь
на своего властного укротителя.
— После смерти матери
ты выдашь мне верящее письмо
на управление всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с
тобой, таким образом, не будем расставаться, в глазах же света будет весьма естественно, что
ты как девушка не можешь жить одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.