Неточные совпадения
Арифметика была коньком Алексея: учитель не
мог уже следить за учеником. Он сам
себе задавал такие большие числа для умножения, которых дьячок и выговорить не умел. Не умел их выговорить и ученик, но это не мешало ему все же их множить и тешиться, когда проверкою деления искомые были получены верно. Это было его любимое препровождение времени.
Горькие дни испытал Аракчеев при первых своих столкновениях со служебным миром. Десять дней кряду ходил он с отцом в корпус, пока они добились, что 28 января просьба была принята, но до назначения нового начальника не
могла быть положена резолюция. Наконец, вышло это желаемое назначение, но оно не много их подвинуло. Почти каждый день являлись они на лестнице Петра Ивановича Мелиссино, чтобы безмолвно ему поклониться и не дать забыть о
себе.
Не балуя служащих вдали сыновей большими субсидиями, он
мог окружать
себя относительным комфортом, и безумно, даже сверх меры, как замечали ему его старые друзья, баловать и лелеять свою, боготворимую им, Талечку.
— Сама знаю я, что выдаю
себя, неотступно глядя на него, и совестно мне, а не
могу пересилить
себя… совсем не знаю, что и делать мне с
собою?..
Довольно уклончиво ответив на этот вопрос Бахметьевой, Талечка сама
себе ответить решительно не
могла.
Последняя уверенность в особенности казалась ей роковой: отказаться от любви неразделенной она еще чувствовала в
себе силы, но если эта любовь пламенно разделяется… Что тогда? Искус становился громадным, почти неодолимым. Но, быть
может, Катя и я ошибаемся? Дай Бог, чтобы мы ошибались!
Но любить человека, не забывая о своих обязанностях к ближним, идти с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать
собою и даже им для общего дела — что
может быть чище этой любви?
«Будь, что будет, — решила она, — чего я так волновалась, еще ничего не зная, быть
может, он и не думает обо мне,
может быть, все это только представилось ревнивой Кате, а я глупо поверила ей и вообразила
себе Бог знает что…
— Нет, ваше превосходительство, этого не говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, — какой уж тут правильно. Всем известно, что граф Алексей Андреевич царскою милостью не в пример взыскан, а ведь того не по заслугам быть бы не
могло, значит, есть за что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и не от
себя он милости и награды раздает, от государева имени… Не он жалует, а государь…
— Правда, правда, — ухватился за эту мысль старик Зарудин, хотя и беспокоившийся за Костылева, но все же недовольный в душе, что его предсказания не сбылись. — Ведь это он
может сделать, как пить дать, а бедняга так рад, что ног под
собою не чувствует.
Это стало с ним за последнее время случаться нередко, он сердился на
себя, но не
мог ничего поделать с
собой: обитательница коричневого дома окончательно похитила его сердечный покой.
«Он действительно любит меня! — пронеслось в ее голове. — Любит, быть
может, как сестру, как друга», — успокаивала она сама
себя, стараясь тем заглушить тот вчерашний внутренний голос, упрямо настаивавший на безусловной правоте и прозорливости Бахметьевой.
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло в душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее, что отец и дочь, быть
может, по предварительному уговору — и непременно так, старался уверить он сам
себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
Ее, эту чистую, прелестную девушку, он
мог заподозрить в низких житейских расчетах, в бестактной ловле богатого жениха, а между тем, она… верная
себе… хлопочет за другую, за свою подругу, далекая от каких-нибудь эгоистических помышлений.
Дом Хомутовых был единственный, куда Мавра Сергеевна отпускала зачастую свою дочь одну, в домах же остальных знакомых и у
себя — ни там, ни здесь не бывал Зарудин, — она не
могла наметить кавалера, к которому бы дочь относилась с исключительным вниманием.
Простой народ никак не
мог понять и разъяснить
себе пристрастие богатого и сильного вельможи к простой крестьянке и объяснял это, по-своему, колдовством и волшебством со стороны Настасьи.
А быть
может, и хуже, — неслось далее в его разгоряченном воображении, — быть
может, она, готовясь произнести клятву верности перед церковным алтарем своему будущему нелюбимому мужу, подготовляет
себе из любимого человека… друга дома…
— Опять крайности, ты просто до безобразия расшатал свои нервы и
можешь дойти до полного психического расстройства, если не примешь серьезных мер. В подобных случаях единственным врачом самому
себе является сам человек.
Австрийцы имели свои понятия о войне, считали выработанными военные правила непреложными, а на русских смотрели, как на недозрелых еще для высших военных соображений, почему, например, хвалили Кутузова, как полководца, но находили нужным руководить его действиями; с другой стороны, сам император Александр думал, что, воюя такое продолжительное время с Наполеоном, австрийцы лучше русских
могли изучить образ войны с ним, и, считая
себя в этой кампании только союзником Австрии, находил более приличным, чтобы главными деятелями в ней были австрийский генералы.
Но потому-то и
могу позволить я
себе это, что власть и доверие мне даны от графа, властью-то этой я и тебя при
себе держу, а то бы ты давно хвостом вильнул, насквозь я тебя вижу, и теперь уже ты на Глашку исподтишка глаза пялишь, а тогда бы и в явь беспутничал, а теперь-то знаешь, что со мной шутки плохи… боишься…
— О
себе? Да что же мне о
себе думать-то, разве я своя, я твоя, благодетель мой, до конца живота твоя, что захочешь ты, то с верной холопкой сделаешь, захочешь — при
себе оставишь, а захочешь — на двор с Мишей выкинешь или,
может, одну — твоя воля графская, а мне чего же о
себе думать.
Графиня, отдохнув днем, не
могла заснуть и, раздевшись и отпустив горничную, накинула на
себя легкий капот и, потушив свечу, села к окну и отворила его, подняв штору.
Встав после полудня, Наталья Федоровна некоторое время все еще не
могла прийти в
себя от пережитых душевных треволнений, машинально выпила она поданную ей чашку кофе и вдруг приказала подать ей одеваться как можно скорее.
Несколько времени она смотрела на него широко открытыми глазами. Видимо, еще находясь в состоянии полубеспамятства, она не
могла дать
себе ясного отчета, стоит ли перед ней живой человек, или же это игра ее болезненного напряженного воображения.
Гордые преданиями, эти старинные тактики не хотели допустить никаких нововведений в военном искусстве и твердо держались правил Семилетней войны. Лазаретов и магазинов в армии было мало, а между тем, обозы с ненужными вещами генералов и офицеров затрудняли движение армии; редкий из офицеров имел одну лошадь; один офицер возил с
собой фортепьяно, другой не
мог обойтись без француженки. Такая-то армия с криками «побьем французов» выступила в поход.
К тому же он был человеком, скрывавшим от самых близких ему людей свои мысли и предположения и не допускавшим
себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть
может, и от гордости, так как он одному
себе обязан был своим положением, но граф не высказывал ее так, как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
— После смерти матери ты выдашь мне верящее письмо на управление всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не будем расставаться, в глазах же света будет весьма естественно, что ты как девушка не
можешь жить одна и пригласила к
себе своего ближайшего родственника.
— Иди
себе, завтра поговорим! Благодарствуй! — обратилась она к Агафонихе. — Да скажи, что девки
могут идти в людскую.
Мы уверены, что довольно было бы единого слова вашего к сохранению тайны, но мы ведаем также и слабость сердца человеческого и потому, над священною книгою религии, наполняющею сердца всех нас, приемлем, для обеспечения
себя, клятвы ваши, связующие вас посредством сей священной книги с нами: для того требуем мы клятвы к хранению тайны, дабы профаны, не понимающие цели братства, не
могли издеваться над оною и употреблять во зло.
Быть
может, это происходило от того, что сама проповедница, вспоминая свои неудачи в применении к жизни принципов m-lle Дюран, не
могла быть на высоте своего признания, и у ней самой прорывались едва заметные горькие ноты, жалобы на коротко и бесполезно прожитую жизнь. Наталья Федоровна считала
себя заживо погребенной.
— Верно, верно, — заметил государь, — но я прибавлю тебе пример Швеции, где есть отдельные поселения в виде отдельных хозяев, из которых каждое выставляет солдата. Этому хозяину отводится такое количество земли, чтобы он
мог прокормить
себя и свою семью, дается все необходимое для хлебопашества; казна же дает только ружье и амуницию, а при выступлении в поход — жалованье.
— Надоедать я стал вам, ненаглядная моя красавица, вижу я это и не ропщу, ни на вас не ропщу, ни на судьбу свою, много счастья дали вы мне, приблизив к
себе, но вы дали, вы и взять
можете — ваша воля.
«Он откажет, и что тогда? Перенести такое унижение… нет, ни за что… Но если бы даже не отказал, если бы это было в его средствах, — Сергей Дмитриевич был уверен, что Зыбин не откажет ему в чем
может, — то быть всю жизнь ему обязанным, считать
себя облагодетельствованным — это невыносимо. Но если бы даже допустить и это, уплата долгов не очистит его в Петербурге — имя Талицкого слишком скомпрометировано, Талицкий не должен существовать… одна смерть
может дать ему спокойствие… смерть».
Сон был так крепок, что Сергей Дмитриевич несколько минут не
мог прийти в
себя и сообразить, где он и что с ним. Его взгляд упал на сверток одежды Зыбина, на котором он спал.
—
Может быть, и так. Но нет, я
мог бы еще найти
себе счастье в жизни, если бы не одно несчастное обстоятельство.
— Мне странно, что ты не
можешь найти
себе дела.
— Время узнать вам истину, если вы только ее не знаете. Женщина, имени которой я не хочу произносить — оно мне ненавистно — недостойна была вашего внимания: она бессовестно обманула вас и погубила меня, насильно вырвав из родной семьи, из той среды, где я, быть
может, был бы счастливым и все это из корыстных видов, чтобы этим низким обманом упрочить к
себе вашу привязанность.
— Вот что, Михаил Андреевич, скажу я вам, — начал граф, когда Шумский вошел в его кабинет и остановился перед письменным столом, за которым сидел Аракчеев. — Вам, действительно, здесь трудно найти
себе занятие, а без дела жить скучно. В мире для вас все потеряно, но есть еще место, где вы
можете быть полезным, если не ближним, то, по крайней мере, самому
себе. Ваша жизнь полна горьких заблуждений; пора бы подумать вам о своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
— Я бы вам советовал попробовать поискать
себе утешение в монашеской жизни; особенно хорошо было бы пожить вам в Юрьевом монастыре. Отец архимандрит Фотий, человек замечательно умный и строгой жизни: под его покровительством вы бы нашли мир душе своей и,
может быть, полезное занятие.
— Она спешит… и это меня радует, а то меня очень беспокоит ее грусть за последнее время, и я не
могу хорошенько объяснить ее
себе… Я говорю это тебе, Вася, так как ты у нас свой… С величайшим удовольствием я пользуюсь сегодняшним праздником, чтобы рассеять Маню и дать ей возможность повеселиться… Для меня эти балы — одна усталость, но веселье Мани сторицею искупает ее…
Он рассчитывал пробыть в Польше до конца года, а
может быть, и больше, несмотря на искреннюю привязанность к своему семейному кружку. Восторженная его любовь к цесаревичу была сильнее всего, и он нигде не чувствовал
себя лучше и счастливее, как в обществе своего достойного брата.
Князь Волконский, вспомнив, что император всегда носил на
себе запечатанный пакет, которого содержание,
может быть, было государственною тайною, отыскал этот таинственный пакет в кармане мундира, который был надет последний раз на усопшем императоре. Императрица сломила печать, и они увидели, что в конверте вложены две молитвы и несколько текстов Священного Писания.
Вся ночь прошла в составлении и в приготовлении этих важных писем и только с пяти часов следующего утра цесаревич
мог дать
себе несколько отдыха.
Николай Павлович колебался распечатать ли письмо, адресованное императору, но заставив повторить
себе точные инструкции, данные Дибичем своему посланному, сломал печать, так как дело
могло касаться благосостояния государства.
По смерти Александра Павловича в его бумагах нашли список главных начальников заговора, и барон Дибич, убежденный, что этот заговор
мог не сегодня-завтра вспыхнуть, счел
себя вправе привести в исполнение последние приказания своего августейшого повелителя. Он послал в Тульчин генерала Чернышева, чтобы уведомить обо всем князя Витгенштейна, главнокомандующего южной армией, и чтобы арестовать нескольких штаб-офицеров, между прочим, и Павла Пестеля.
Он не скрывал от
себя, теперь еще менее, чем прежде, что повиновение воле брата
может подвергнуть его серьезной опасности, но сознание долга превозмогло все другие чувства.
— Однако, надо внести его в комнаты.
Может, удастся привести в чувство… тогда все объяснится само
собою, — заметил Антон Антонович.
Такого страха, прежде всего, он не
мог ощущать, так как хорошо сам знал
себе цену как государственного деятеля, знал расположение к
себе обоих великих князей Константина и Николая Павловичей — наследников русского престола, опустевшего за смертью Благословенного, и следовательно за положение свое у кормила власти не
мог опасаться ни минуты.
«Я ласкал ее, — продолжал рассуждать сам с
собой граф, — но только тогда, когда у меня было свободное время, было желание, разве я
мог разделять страсть этой огненной по натуре женщины, не естественно ли, что она изменяла мне?»
С самого вступления нашего на всероссийский престол непрестанно мы чувствуем
себя обязанными перед Вседержителем Богом, чтобы не только во дни наши охранять и возвышать благоденствие возлюбленного нами отечества и народа, но желая предуготовить и обеспечить их спокойствие и благосостояние после нас, чрез ясное и точное указание преемника нашего сообразно с правами нашего императорского дома и с пользами империи, мы не
могли, подобно предшественникам нашим, рано провозгласить его по имени, оставаясь в ожидании, будет ли благоугодно неведомым судьбам Божьим даровать нам наследника в прямой линии.