Неточные совпадения
Всегда наполовину опущенные веки, скрывающие зрачки, придавали всему лицу какое-то загадочное выражение, указывали на желание их обладателя всеми силами и мерами скрывать свои думы и ощущения, на постоянную боязнь,
как бы
кто не прочел их ненароком в глазах и лице.
— Да о
ком же…
как не о нем… о Николае… Павловиче… — с видимым усилием проговорила Екатерина Петровна.
— Взяточник, пролаз… Все у него взяточники да пролазы, ишь
какой указчик объявился, почему это до него на Руси матушке взяточников не было, многие,
кого он взяточниками обзывает, при Великой Екатерине службу несли. А почему тогда взяточников не было? Почему?
Николай Павлович, впрочем, вышел от Кудрина с твердым намерением
как поступить в масонскую ложу, так и отдать перчатки не
кому иному,
как своей законной жене Наталье Федоровне, урожденной Хомутовой.
— И вы сами такой же, ваше превосходительство, по тестю и зять, — уже визгливым голосом прокричал красный
как рак Зарудин и, схватив шляпу, бросился в переднюю и, не простившись ни с
кем, уехал.
— Но
кто же,
как не она, прислал мне этот билет, это приглашение?
Кто? Ведь не сам же граф.
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на самом деле, не представляет для тебя ничего в будущем, то
кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно так же,
как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
— Ко мне пришли. Бабья благотворительность — это для них только пустое времяпрепровождение, с жиру они бесятся, делать им нечего, вот они и благотворят. А различать несчастья не бабье дело, так
как для бабы,
кто больше да громче канючит, вот и самый несчастный. Так-то!
Граф, действительно, совершенно не знал своей жены, он, впрочем, даже не понял бы, если бы
кто взял на себя труд растолковать ему эти мечты и стремления; мужчину с подобными идеями он бы не потерпел около себя
как опасного вольтерианца, женщине же он прямо отказывал в возможности иметь такие мысли,
как и в праве на скуку, что мы видели ранее.
Сплетня о Бахметьевой и Талицком росла,
как снежный
ком, среди обитателей Васильевского острова, и даже проникла в «город»,
как называли в то время центральную часть Петербурга.
— Конечно, конечно, и
кому же,
как не тебе, генерал-инспектору всей пехоты, распоряжаться этим делом, я к тебе обратился, на тебя и полагаюсь; лучшего исполнителя и не найти, я помню твою гатчинскую службу при покойном отце моем. Не правда ли, Алексей Федорович? — обратился государь к стоявшему в некотором отдалении князю Орлову.
При почти затворнической жизни в Грузине граф посвятил всю свою деятельность управлению своею обширною вотчиною, состоящею из 15 деревень, вникал в малейшие подробности жизни:
как и
кому ходить в церковь, в
какие колокола звонить,
как ходить с крестным ходом и при других церковных церемониях.
—
Кто там? — раздражительно произнес Алексей Андреевич, не любивший, чтобы его беспокоили тотчас после того,
как он встал с постели.
—
Как быть? — отчаянно воскликнул он. — Никак… Надо ехать… С ним шутить неявкою или же подачей в отставку тотчас после назначения нельзя. И зачем я ему понадобился…
Кто это добрый человек так порадел за меня…
—
Кто же,
как не граф! — сказала она, потупив глаза.
Графу Алексею Андреевичу, конечно, не нравилось его поведение — он преследовал его своими холодными наставлениями. Михаил Андреевич стал избегать его,
как вообще всех людей, и сидел более в своей комнате за бутылкой. Вопрос о его происхождении не давал ему покоя. Ему сильно хотелось разрешить его, но
кто мог это сделать?
—
Как не за
кого? А за твою несчастную покойную мать… — хриплым голосом, с видимым усилием сказал граф.
«
Как, — думал Шумский, идя от архимандрита, — меня смеют трактовать
как какого-нибудь пришельца? Разве не знают они,
кто был Шумский в оное и весьма недалекое время. Можно ли так бесцеремонно обращаться с бывшим офицером, флигель-адъютантом… Конечно, теперь я не состою им, но все же бывал, да и теперь все же я отставной поручик, а не кто-нибудь…»
—
Кто вы такой?
Как смели вы так поздно пробраться в чужой сад? — спросил он. — Куда вы идете?
— А вы сами
кто такой и по
какому праву делаете вы мне подобные вопросы?
Как смеете вы в такой час разгуливать здесь по саду вблизи дома?
«Погибшей, совершенно погибшей… — проносилось в ее голове. —
Как и чем поправить совершившееся?..
Как вернуть беглянку?.. Официальным путем, еще более раздуть скандал, и так,
как снежный
ком, растущий по Москве… Невозможно».
— Тогда… тогда… нам придется уехать за границу… без благословения церкви… благословения, препятствием к которому была не
кто иная,
как… родная мать… Я решусь сделаться любовником вашей дочери только вследствие вашей же настойчивости… Нам нужно же, кроме того, и ваше согласие… ваша дочь…
Государь показывал вид, что не замечает болезни императрицы; он ни с
кем не говорил об этом и силился казаться перед ней спокойным и даже веселым. Но наедине он предавался своим мрачным предчувствиям и иногда впадал
как бы в отчаяние.
— Прежде, чем я преклонюсь перед ним, матушка, — отвечал великий князь, — позвольте мне знать причину этого, потому что я не знаю, с
какой стороны жертва: со стороны того,
кто отказывается, или же со стороны того,
кто принимает.
Лазарев рассказал о приеме, сделанном ему цесаревичем по приезде его в Варшаву: сначала Константин Павлович нахмурил брови при титуле «величество», данном ему адъютантом и выразил живейшее огорчение, узнав о принесенной ему присяге, он хотел, чтобы Лазарев тотчас же отправился в Петербург, но когда последний извинился состоянием здоровья и просил позволения отдохнуть несколько часов, то великий князь держал его
как пленника в Бельведерском дворце, строго приказав ему не сноситься ни с
кем.
Грамотные — среди солдат того времени, они были редкостью — и те наивно полагали, что «конституция», о которой трактуют господа офицеры, была не
кто иная,
как «супруга царя Константина». С такими людьми надо было действовать иначе.
Этот залп был последним воспоминанием Василия Васильевича. Какое-то горькое чувство презрения к самому себе охватило его. Он, не поднявший ни на
кого руки, уже сделался братоубийцей. Это роковое сознание тяжелым свинцом залегло в его мозгу.
Наталья Федоровна, между тем,
как бы совершенно забыла,
кто лежит перед ней, она видела в Хрущеве только беспомощного, опасного больного человека — брата, если не спасти жизнь которого, то хотя облегчить страдания было обязанностью каждого христианина.
Между тем,
как мы носили в сердце нашем сию священную заботу, возлюбленный брат наш, цесаревич и великий князь Константин Павлович, по собственному внутреннему побуждению, принес нам просьбу, чтобы право на то достоинство, на которое он мог бы некогда быть возведен по рождению своему, передано было тому,
кому оное принадлежит после него.
— Любишь, любишь!.. — радостно захлопала в ладоши Татьяна Борисовна, заметив смущение девушки. — Милочка Настенька, расскажи,
кого,
как?..
Не спав почти всю ночь, Азиатов явился к графу в шесть часов утра и застал его с чайником в руке, так
как после трагической смерти Настасьи Федоровны он редко
кому доверял приготовлять чай, разве только приезжим дамам или Татьяне Борисовне, которой в то время уже не было.
— Известно, баба… волос дорог, а ум короток. Не дело безумной потакать, мертвого младенца столько дней не прибранного держать… Наедет кто-нибудь из властей… Ох,
как достанется… А
кому?.. Все мне же, а не бабе… Баба что… дура… для нее закон не писан… а моя так совсем об двух ярусах… Сегодня же отниму у ней трупик и отвезу к отцу в имение. Пусть хоронит,
как знает…
Николай Павлович, несколько успокоившись и усевшись в кресло, рассказал им, что идя к ним, они с Кудриным проходили по Кузнецкому мосту; вдруг у одного из магазинов остановились парные сани и из них вышла молодая дама, которая и прошла мимо них в магазин. Эту даму Николай Павлович разглядел очень пристально, так
как свет из окон магазина падал прямо на ее лицо и готов прозакладывать голову, что это была не
кто иная,
как Екатерина Петровна Бахметьева.
— Я был тоже поражен сходством, хотя не решусь утверждать, что это была действительно она, — добавил Андрей Павлович. — К тому же, почти убежденный уверениями Зарудина, я обратился к кучеру с вопросом,
кто эта барыня? «Полковница Хвостова», — отвечал кучер.
Как ее, братец, зовут? «Зоя Никитишна», последовал ответ. Из этого я заключаю, что это была не она и Николай ошибся. Она действительно могла переменить фамилию, выйдя замуж, но имя и отчество,
как известно, при браке не меняются…
— Очень может быть, что это жена ее сына — он при отставке произведен в полковники, — равнодушно заметила Наталья Федоровна. — Что же касается до того, что это не
кто иная,
как Катя Бахметьева, то это вздор, я узнаю в этом пылкое воображение Николая Павловича…
В столовой уже сидели Зарудин и Кудрин. До позднего вечера проговорили они, передавая друг другу новости: Наталья Федоровна — петербургские, а остальные — московские, и на разные лады обсуждали случай с дочерью Хвостовой, Марьей Валерьяновной, и встречу с полковницей Хвостовой, которая,
как продолжал уверять Николай Павлович, была не
кто иная,
как Екатерина Петровна Бахметьева.
Какой же встречи боялась она? С
кем? Почему?
Ольга Николаевна, несмотря на деланно резкий тон, с
каким она приняла известие об участи оскорбившей ее дочери, была внутренне сильно потрясена рассказом графини Аракчеевой. Ее не было в гостиной — она удалилась в свою спальню и там перед ликом Того,
Кто дал нам святой пример с верой и упованием переносить земные страдания, коленопреклоненная искала сил перенести и этот удар не балующей ее счастливыми днями судьбы.
— Мы видим из речей ваших, — перебили его поселяне, — что вы еще ничего не знаете и имеете простую душу; посмотрите,
как нас морят; в магазине, верно, весь хлеб отравлен; нет места, где бы не было положено яду. Страшно подойти к колодцам; куда ни пойдешь, везде думай о смерти — и от
кого? От начальников, ведь нам все открыл Богоявленский.
Графиня Наталья Федоровна женским чутьем угадала связь между этими известиями из Москвы и из Грузина, и, почти уверенная в том, что вытащенная неводом грузинских рыбаков была не
кто иная,
как пропавшая без вести Хвостова, тотчас, не откладывая ни минуты, поскакала в Груаино.
Алексей Андреевич ровно ничего не понимал: он был глубоко убежден, что это труп Екатерины Петровны Бахметьевой, хотя не мог уяснить себе,
как она, утопленная по распоряжению Настасьи Минкиной семнадцать лет тому назад в проруби Невы, близ села Рыбацкого,
как, по крайней мере, рассказал ему со всеми подробностями Петр Федорович Семидалов — подневольный исполнитель злодейской воли покойной грузинской домоправительницы, могла очутиться на дне Волхова, по-видимому, недавно удавленная и брошенная в эту реку, а теперь ему читают подробные приметы, несомненно схожие с приметами утопленницы, и говорят, что она не
кто иная,
как пропавшая без вести полковница Зоя Никитишна Хвостова, рожденная Белоглазова.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «
Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! //
Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это
кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, //
Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? //
Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен,
кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, //
Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «
Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.