Неточные совпадения
— Когда? — вступилась мать. — Обещанного три года ждут, ишь какой прыткий, годок,
другой обождешь, а то так я тебя, малыша, в Петербург к чужим
людям и отдам.
Она же была первая в ходатайстве перед матерью о помощи как своим, так и чужим
людям, впавшим в ту или
другую беду, в то или
другое несчастье.
— Дела! — разводил руками слушатель. — Верить не хочется, чтобы такой низкой души
человек на такую высоту взобрался, и ангел-то наш государь
другом его считает.
Насколько было правды в его словах — неизвестно.
Люди антиаракчеевской партии безусловно верили ему и даже варьировали его рассказ далеко не в пользу всесильного, а потому ненавистного им графа.
Другие же говорили иное, и, по их словам, граф в Зарудине только преследовал нарушения принципа бескорыстного и честного служения Царю и Отечеству, а личное столкновение с Павлом Кирилловичем не играло в отставке последнего никакой существенной роли.
Другою излюбленною темою разговора Павла Кирилловича была недостаточность средств к жизни, хотя с имений своих он получал большой для того времени доход в шесть тысяч рублей, да кроме того, как утверждали хорошо знающие его
люди, имел изрядненький капиталец.
Теперь ей тяжелее, невыносимо тяжелее: она любима, она знает это, любима
человеком, которого она любит сама, а между нею и этим
человеком стоит непреодолимая преграда, стоит
другая, нелюбимая им девушка, но ее
друг, которой она дала слово, страшное слово не быть ее соперницей, эта девушка — Катя, которая так доверчиво и искренно дарит ее теперь своим поцелуем.
Вскоре барин и все
люди почуяли, что эту женщину не скоро сменит
другая — новая.
А быть может, и хуже, — неслось далее в его разгоряченном воображении, — быть может, она, готовясь произнести клятву верности перед церковным алтарем своему будущему нелюбимому мужу, подготовляет себе из любимого
человека…
друга дома…
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая, с
другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему брату императора, но с тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора делали его самостоятельным: он мог не стесняться действиями и поступать по своему усмотрению, но Маак был
человек неспособный, и сами немцы говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
Но гром не гремел, а атмосфера кругом все сгущалась. Последнему способствовало одно происшествие, которое при
других обстоятельствах могло бы считаться несомненным поворотом колеса фортуны в сторону Егора Егоровича, но для него явилось, увы, прямо несчастьем. Так относительны в жизни
людей понятия о счастье и несчастье.
С веселой, почти торжествующей улыбкой вышел граф Алексей Андреевич из флигеля Минкиной. Забыты были и долг, и клятва перед церковным алтарем. Изгнание властной домоправительницы, так недавно бесповоротно решенное графом, отличавшимся во всем
другом железною волею и непоколебимою решимостью, таким образом, не состоялось. Минкина снова царствовала в его сердце. Такова была власть страсти над этим замечательным
человеком.
Время, как мы уже заметили, хотя и томительно медленно, но шло вперед, день за днем уходил в вечность, чтобы не возвращаться никогда со всеми его прошлыми треволнениями, выдвигая за собою
другие дни, также разительно не похожие
друг на
друга, хотя с первого взгляда подчас чрезвычайно однообразные. Понятие об однообразии жизни есть результат нравственной близорукости
людей.
Когда могила была засыпана, граф подал руку Наталье Федоровне и повел ее к карете. Садясь в нее, она обернулась, чтобы посмотреть на рыдающую мать, поддерживаемую под руки двумя незнакомыми ей генералами, и вдруг перед ней мелькнуло знакомое, но страшно исхудавшее и побледневшее лицо Николая Павловича Зарудина. В смущенно брошенном на нее украдкой взгляде его прекрасных глаз она прочла всю силу сохранившейся в его сердце любви к ней, связанной навеки с
другим, почти ненавистным ей
человеком.
После несчастной битвы под Аустерлицом, австрийский император Франц, как мы уже говорили, вступил с Наполеоном в переговоры о мире, перемирие было подписано 26 ноября 1805 года, а на
другой день император Александр Павлович уехал в Петербург. Воображение его было чересчур потрясено ужасными сценами войны; как
человек он радовался ее окончанию, но как монарх сказал перед отъездом следующую фразу, достойную великого венценосца...
Сделано было два рекрутских набора: один по четыре,
другой по одной
человеку с пятисот душ, и оба с уменьшенной мерой роста рекрут; сформировано 29 полков; артиллерия пополнена и преобразована — это было дело уже исключительно графа Аракчеева; усилена выделка оружия, заведены магазины, собраны фуры, возы и прочее.
К тому же он был
человеком, скрывавшим от самых близких ему
людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости, так как он одному себе обязан был своим положением, но граф не высказывал ее так, как
другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех дней после того
человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь еще в своей деревне, одна тоже девка на
другой день после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю, что все равно, что убивство, грех, большой грех.
Жизнь
других частных
людей, отошедшая, конечно, на второй план, в эти тяжелые для отечества годы, шла своим обычным чередом: молодое росло, старое старилось. Екатерину Петровну Бахметьеву война лишила
друга и руководителя, но, как кажется, она не особенно об этом печалилась — ее кузен Талицкий пропал без вести, как гласила официальная справка.
Прошедшие года не изменили обоих
друзей ни нравственно, ни физически, только две-три морщинки на белом лбу Николая Павловича являлись видимой печатью пережитых им душевных страданий, скрытых им даже от близких ему
людей.
Одного несомненно достигла молодая женщина своим влиянием — сердце ее воспитанницы-друга, несмотря на то, что последней шел восемнадцатый год, билось ровно ко всем окружавшим ее и сталкивавшимся с ней молодым
людям.
Они оба мгновенно душой поняли
друг друга и между ними сразу установилась та непринужденность, которая возникает между
людьми, твердо и бесповоротно установившими их взаимные отношения.
Наряду с этим продолжением платонического романа двух уже испытанных в битве с жизнью
людей шел
другой более реальный по своим конечным целям роман между Антоном Антоновичем и Лидочкой.
Об этой-то чужой смерти и думал Талицкий, и эта чужая смерть была смерть
человека, называвшего себя его искренним
другом — смерть Зыбина.
Если же он сделается Зыбиным, богатым
человеком, со светлым прошлым… с деньгами в кармане на первый случай… тогда —
другое дело!
Кроме того, у него появилась
другая мысль — ему захотелось убедиться, что
человек, проехавший роковое место, ничего не заметил. Сергея Дмитриевича вдруг стали мучить сомнения, что он не окончательно уничтожил кровавые следы.
Шумский остался один, один в полном смысле этого слова. С ним не было не только родного и близкого
друга, но даже знакомого
человека.
Сборища эти прикрывались литературой, и между самыми частыми посетителями их было два или три известных поэта —
друзья и приятели A. C. Пушкин, Кондратий Рылеев и капитан Александр Бестужев, и многие гвардейские офицеры, более или менее известные за любителей поэзии и литературы. По тем же сведениям полиции, эти молодые
люди принадлежали к либеральной молодежи, называвшейся «Молодою Россиею».
Кроме известных завсегдатаев гостиных, были еще пять-шесть
человек офицеров: князь Трубецкой, граф Коновницын, князь Оболенский, Каховский, Якубович и
другие и один штатский. Последний был Кондратий Федорович Рылеев, секретарь российско-американской компании, бывший поручик гвардии. Антон Антонович представил новоприбывшего.
— Господа, те из вас, которые не знают Ростовцева, могут поверить мне, что говоря в его присутствии, нам нечего бояться. Это мой лучший
друг, и хотя он еще не из числа наших, но
человек, как нельзя более либеральный.
Хрущев вскоре достиг своего убежища — барки, вошел в каюту. Лунный свет слабо проникал в замерзшее маленькое окошко и освещал убогое помещение. Соломы в углу, служившей постелью, было довольно много — Василий Васильевич собрал ее в
других частях барки, было даже несколько незатейливой глиняной посуды, кружка, горшки, словом, каюта, за эти проведенные в ней несчастным молодым
человеком дни, приобрела некоторый вид домовитости.
— Поедем, Кудрин, и по дороге завернемся к доктору и пришлем его сюда, — сказал Николай Павлович, и оба
друга стали прощаться, как с Антоном Антоновичем, так и с только что вошедшими в кабинет Лидочкой и Натальей Федоровной, которым Антон Антонович рассказывал, как он был поражен, узнав в лежавшем у ворот их дома бесчувственном
человеке, принятом им за пьяного, Василия Васильевича Хрущева.
Фон Зееман, конечно, сообщил все подробности своих визитов и хлопот за Хрущева своим домашним и
друзьям, и все единогласно одобрили его действия и питали лишь надежду, что наказание молодому
человеку будет назначено сравнительно с
другими его сообщники более легкое.
Печальное происшествие 14 декабря, которое он своим зорким взглядом провидел в течение десятка лет и старался предупредить, уничтожив в корне «военное вольнодумство», как он называл укоренявшиеся в среду русского войска «идеи запада», но находя постоянный отпор в своем государе-друге, ученике Лагарпа, сделало то, что
люди, резко осуждавшие систему строгостей «графа-солдата», прозрели и открыто перешли на его сторону. Звезда его, таким образом, перед своим, как мы знаем, случайным закатом, блестела еще ярче.
Никто не отдает приказаний, пока сам не выучится повиноваться; никто без прав
друг перед
другом не возвышается, все подчинено определенной цели, все имеет значение, и тот самый
человек, что сегодня делал государю по команде на караул, завтра идет на смерть за него.
Перед его духовным взором то и дело восставали не только те
люди, которые были к нему близки, но даже и те, с которыми ему приходилось входить в те или
другие продолжительные отношения. К числу последних припомнился графу и Петр Валерьянович Хвостов.
Хотя государь Николай Павлович был, несомненно, расположен к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей, как привязан был к нему ее покойный сын, но все же граф Аракчеев хорошо понимал, что ему теперь придется разделить влияние на ход государственных дел с новыми, близкими государю
людьми,
людьми другой школы,
другого направления, которые не простят ему его прежнего могущества, с которыми ему придется вести борьбу, и еще неизвестно, на чью сторону станет государь.
Весь дом состоял из комнат, очень просторных, деливших его на восемь равных частей. Из сеней входили в переднюю или лакейскую, там зал, далее гостиная. Из гостиной дверь вела в спальню, из спальни в девичью, с выходом на заднее крыльцо,
другая дверь из гостиной вела в две боковые комнаты, занятые «благородными», как называла Ираида Степановна своих приживалок. В восьмую комнату дверь была из лакейской и ее занимал Карп Карпович, крепостной
человек Погореловой и ее главный управляющий.
К этим толкам присоединились еще
другие, что-де карантины и больницы не прекращают, а плодят холеру, и что, будто бы, воду и огородные овощи отравляют посыпанием яда неблагонамеренные
люди, «господа», как толковал народ, подкупленные поляками, стремящимися из чувства неприязни к России отравить русский народ под предлогом холеры.
Несколько
человек тотчас же соскочили на берег и избили невинного старика до такой степени, что он едва мог дотащиться до квартиры и на
другой день умер.
Жизнь
других наших московских героев, за описанное нами время, не представляла ничего выходящего из обыденной рамки. Они жили в том же тесном кружке и делились теми же им одним понятными и дорогими интересами. Самоубийство Хрущева, конечно, достигло до дома фон Зееманов, и вся «петербургская колония», как шутя называл Андрей Павлович Кудрин себя, супругов фон Зееманов и Зарудина, искренно пожалела молодого
человека.