«Я на самом деле, покончив с ним, — она даже мысленно не хотела в
доме мужа назвать Талицкого по имени, — проеду в Тихвин и возвращусь через полторы, две недели… Значит, я почти не солгала ему…» — успокаивала себя Хвостова.
Неточные совпадения
А быть может, и хуже, — неслось далее в его разгоряченном воображении, — быть может, она, готовясь произнести клятву верности перед церковным алтарем своему будущему нелюбимому
мужу, подготовляет себе из любимого человека… друга
дома…
Тому, что Наталья Федоровна не знала о существовании знаменитой фаворитки своего
мужа, о чем знала и говорила вся тогдашняя Россия и даже Европа, она была обязана замкнутости своей девичьей жизни; отец и мать не решились посвятить ее в это, даже когда она сделалась невестою графа, причем первый ограничился, как мы видели, коротким объяснением с Алексеем Андреевичем, две горничные Натальи Федоровны, перешедшие с нею в
дом графа, также находились относительно Минкиной в полной неизвестности.
Мучительно потянулась однообразная жизнь молодой женщины. Начался зимний сезон, но и в шумных великосветских петербургских гостиных, среди расфранченной толпы, она чувствовала себя настолько же одинокой и несчастной, как и у себя
дома, вечно под подозрительным, почти враждебным взглядом своего сурового
мужа. Зарудина она не встречала нигде.
Графиня Аракчеева более не возвращалась в
дом своего
мужа. На нее нашло то мужество отчаяния, которое присуще всем слабым и нервным людям, доведенным до крайности.
Смерть
мужа не поразила Ольгу Николаевну своею неожиданностью — он уже с год, как был прикован к постели, и месяца три его смерти ожидали со дня на день — и не внесла какое-либо изменение в домашний режим, так как не только во время тяжкой болезни Валериана Павловича, но и ранее, с первого дня их брака, Ольга Николаевна была в
доме единственной полновластной хозяйкой, слову которой безусловно повиновались все домашние, начиная с самого хозяина
дома и кончая последним «казачком» их многочисленной дворни.
Бессознательный бред больного, горячечные пароксизмы, в связи с продолжавшимся беспокойством, что в их
доме нашел себе приют один из «них», как она в третьем лице называла заговорщиков, и боязнь, чтобы это не отразилось на личности боготворимого ею
мужа, сделали то, что нервы молодой женщины окончательно расшатались.
Последняя пережила тоже далеко не легкие чувства по дороге к
дому на Литейную и в те несколько минут, которые она провела в приемной своего
мужа, дожидаясь результата доклада о ней графу.
Графиня Наталья Федоровна вышла из кабинета
мужа, а затем и из
дома и села в экипаж тоже не без внутреннего волнения — последствия свиданья ее с
мужем — но волнение это было скорее радостное.
Лишь бы сделаться ею, а там она сумеет поставить себя и в петербургском обществе, и в
доме своего
мужа!
Был первый час дня. Петра Валерьяновича не было
дома, он куда-то уехал по делам. Ольга Николаевна сводила счеты в кабинете, а Екатерина Петровна сидела в угловой гостиной за пяльцами. Она вышивала
мужу туфли и, надо сознаться, что вышивала не очень прилежно, так как работа была начата чуть ли не с первой недели после их брака.
Разве теперь у ней был
дом и
муж, разве теперь что-нибудь принадлежало ей, когда она сама уже более не принадлежала себе?
Выбора нет, из двух зол надо выбирать меньшее. Так решила Екатерина Петровна, и вдруг ей стало невыносимо тяжело расстаться с этим больным, прикованным к креслу
мужем, с ее
домом, со всеми домашними вообще, с этой жизнью, к которой она привыкла, и более чем в сорок лет начинать снова кидаться в неведомое будущее.
Воспоминание обо всем, что случилось с нею после болезни: примирение с мужем, разрыв, известие о ране Вронского, его появление, приготовление к разводу, отъезд из
дома мужа, прощанье с сыном — всё это казалось ей горячечным сном, от которого она проснулась одна с Вронским за границей.
После двух ночей, проведенных в
доме мужа, Юлия Сергеевна уже считала свое замужество ошибкой, несчастием, и если бы ей пришлось жить с мужем не в Москве, а где-нибудь в другом городе, то, казалось ей, она не перенесла бы этого ужаса.
Неточные совпадения
«Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице;
муж мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Моих людей и горничных не будет в
доме: я им всем раздала билеты, также и людям княгини. Я жду тебя; приходи непременно».
Петр Петрович Лужин, например, самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а между тем еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем на свете, то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку, что это благороднейший, великодушнейший человек, с огромнейшими связями и с состоянием, бывший друг ее первого
мужа, принятый в
доме ее отца и который обещал употребить все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион.
Вышла замуж за первого
мужа, за офицера пехотного, по любви, и с ним бежала из
дому родительского.
—
Муж дома? — сказал Бульба, слезая с коня и привязывая повод к железному крючку, бывшему у самых дверей.
Таким образом опять все заглохло бы в комнатах Обломова, если б не Анисья: она уже причислила себя к
дому Обломова, бессознательно разделила неразрываемую связь своего
мужа с жизнью,
домом и особой Ильи Ильича, и ее женский глаз и заботливая рука бодрствовали в запущенных покоях.