Неточные совпадения
Она перешла к анализу своего собственного отношения к Николаю Павловичу: она с некоторых пор с особенным удовольствием
стала встречать его,
дни, когда он не приходил, казались ей как-то длиннее, скучнее, однообразнее, ей нравился его мягкий, звучный голос, она с особым вниманием прислушивалась к чтению им ею уже несколько раз прочитанных книг, к рассказам из его жизни, из его службы, — все, что касалось его, живо интересовало ее.
На другой
день, впрочем, раздражение Павла Кирилловича против капитана прошло и он сам, как мы видели,
стал тревожиться, как бы не исполнились над сыном его покойного друга вчерашние предсказания.
Пройдясь несколько раз взад и вперед, Зарудин остановился довольно далеко от дома и
стал наблюдать, то и
дело поглядывая на часы.
— Не только можно, но должно. Теперь только начинается твоя жизнь… Ты знаешь, что она любит тебя. Твои и ее родители согласны, зачем же
стало дело? Веселым пирком, да и за свадебку.
— Нет, я не стою ее. Повторяю тебе, что с нынешнего
дня я
стал самого себя презирать,
стал самому себе ненавистен. Человек, осмелившийся заклеймить ее малейшим подозрением — ей не пара.
Оправившись после нервной горячки, которая выдержала ее в постели более шести недель, она первое время была очень слаба, но затем молодость и здоровая натура взяли свое и она
стала поправляться и даже хорошеть, как говорится, не по
дням, а по часам.
Доброе-то
дело я и сам сделаю ближнему, коли он в настоящем несчастье — помогу, человека поддержу, коли он стоит того, а поощрять дармоедство да бездельничанье ни сам не
стану, ни тебе не позволю.
— Жить ли мне здесь или сбежать тайком, так как волею граф не выпустит, сегодня еще сказал мне, что не расстанется со мной до смерти, боюсь, и коли сбегу я, на
дне морском сыщет, власти-то ему не занимать
стать.
Не будучи посвящен в хитросплетенную интригу Минкиной, он только недоумевал и поневоле
стал разделять мнение большинства грузинских старожилов, что Настасья — колдунья.
День прошел в праздничной сутолоке, после обеда
стали съезжаться остальные приглашенные, и графиня имела возможность держаться в стороне от подруги, которую окружала толпа кавалеров.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на свою жизнь от начальства, так как за время ее от незначительного поранения виска не осталось и следа, хотя, как мы знаем из слов Бахметьевой, это не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы
дня, главная из которых была предстоящая вновь война с Наполеоном, как бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она
стала известна правительственным сферам.
— Какой, известно какой, твоей матери; очень она плоха
стала последние
дни, третьего
дня уже ее соборовали и причащали, лежит теперь без памяти второй
день, доктор говорит, что каждую минуту надо ожидать конца…
Антон Антонович глубоко ценил это и еще глубже, еще горячее привязался к своему другу, Наталью же Федоровну
стал положительно боготворить. Он готов был для нее идти в огонь и в воду, не на словах, а на
деле.
— Да она меня за это со свету Божьего сживет, в могилу живую закопает. Раз уж, махонькой ты был, вышло это
дело перед графом наружу, досталось ей от него, а теперь она с ним уж сколько лет опять скрывать
стали…
— Эх, Михаил Андреевич, — покачал головой Гаврила, — пора бы вам и бросить:
дело неприличное для вас, а для его сиятельства больно претительное. По правде сказать, вы, кажется, изволили его-то и расстроить вчера; как вы изволили с ним расстаться после обеда — все ему
стало делаться дурно.
Дня три хворал серьезно граф, не выходил из своей комнаты и никого не принимал к себе; потом
стал поправляться и выходить.
К утру второго
дня больному снова
стало легче, и к вечеру даже лихорадочное состояние выразилось в менее резкой форме. Карл Карлович оказался правым: молодость брала свое.
Хотя государь Николай Павлович был, несомненно, расположен к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей, как привязан был к нему ее покойный сын, но все же граф Аракчеев хорошо понимал, что ему теперь придется
разделить влияние на ход государственных
дел с новыми, близкими государю людьми, людьми другой школы, другого направления, которые не простят ему его прежнего могущества, с которыми ему придется вести борьбу, и еще неизвестно, на чью сторону
станет государь.
Та сначала успокаивала ее, но затем, когда молчание Хрущева сделалось на самом
деле подозрительным,
стала беспокоиться и сама.
Граф Алексей Андреевич хорошо понимал причину этих выходок своей любимицы. Он, умудренный житейским опытом, ясно видел, что Татьяну Борисовну пора выдавать замуж, но во что бы то ни
стало старался отогнать эту для него неприятную мысль, опровергая это внутреннее свое сознание чисто деланными искусственными рассуждениями и убеждениями самого себя вопреки действительного положения
дела, что «Танюша еще совсем ребенок».
Переход этот показался резким только одной Марье Валерьяновне, так как, на самом
деле, охлаждение к ней мужа шло постепенно, и он сначала принуждал себя ласкать ее, старался забыться под ее ласками, но это принуждение себя сделало то, что он
стал к ней чувствовать физическое отвращение и головой бросился в омут разврата и кутежей, чтобы найти то забвение, которое он почти в течение целого года находил в страсти к своей молодой жене.
— Какая там благодарность — мне самой его, как родного, жаль! — ответила Зоя Никитишна и
стала с этого
дня почти одна дежурить у постели выздоравливающего Хвостова.
Дни шли за
днями. Больной
стал уже сидеть на постели, и однажды, когда Зоя Никитишна подала ему лекарство, он принял его и вдруг нежно взял ее за обе руки.
Счастье, говорят, лучшее лекарство — это лекарство подействовало на Хвостова, он
стал поправляться и крепнуть не по
дням, а по часам.
Это пророчество хитрой старухи, так совпадавшее с положением
дела и с искренним желанием Бахметьевой, окончательно подкупило ее в пользу Агафонихи. Она
стала поить ее чаем и оставила у себя пока погостить…
Эту сплошную тучу перерезывают порой лучи света, лучи искреннего раскаяния в прошлом, лучи светлой надежды на будущее, но мрак, страшный мрак этого прошлого борется с этими проблесками света, и в этой борьбе, кажется, сгущается вокруг нее еще сильнее, еще тяжелей ложится на ее душу, давит ее, и со
дня на
день невыносимее
становится жить ей, особенно, когда гнетущие воспоминания так ясно и рельефно восстают перед нею, как теперь…
Между тем, как Николай Иванович с истинным героизмом ходил по площади, от поселян к резерву и обратно, уговаривая их восстановить спокойствие и тишину, некоторые из злодеев, отойдя к стороне,
стали сговариваться к концу
дня положить и Панаева.
На другой
день, рано утром, поселяне один по одному
стали собираться на площадь; столпились в кружок и
стали толковать сначала тихо, а когда набралось их много, то начали шуметь и спустя некоторое время привели солдатку Сыропятову и поселянина Дмитрия Комкова. Обоих связали, избили и втолкнули на гауптвахту.
Рассказ этот привел Василия Васильевича в содрогание. Накануне рокового
дня Савурский был на именинах батальонного командира, так весело распевал, аккомпанируя на фортепьянах, — и на другой
день его не
стало.
— Да, да, — заметили многие из поселян, почесывая затылки, — прогневили Господа,
дело пришло такое, что и воля
стала не своя.
— Те… те… те… атанде… — схватил он ее руку и силой заставил снова сесть. — Я не сентиментален и готов говорить о
деле не только над могилою, но даже в могиле… Мне же до вас есть
дело, иначе не думаете ли вы, чтобы я
стал вас столько времени выслеживать для нежных воспоминаний о прошлых поцелуях…
Неточные совпадения
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче
становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж
делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на
стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.
Бывало, писывала кровью // Она в альбомы нежных
дев, // Звала Полиною Прасковью // И говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н, как N французский, // Произносить умела в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла;
стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец // На вате шлафор и чепец.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но,
девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый
день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.