Неточные совпадения
С неутомимою деятельностью следила она за всеми отраслями сельского хозяйства, и когда
в день Андрея съезжались соседи,
то у Андрея Андреевича пир и угощение были как у помещика, который имел за полсотню душ крестьян, и
в доме все было прилично — слово, любимое Елизаветою Андреевною, которое перешло и к ее сыну.
Он
то и
дело сам бросал взгляды своих темно-синих глаз
то на дверь, ведущую
в кабинет графа,
то на другую, ведущую
в переднюю.
Поняв, так внезапно поняв
то чувство любви к одному человеку, к постороннему мужчине,
то греховное чувство,
то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу, как называла это чувство старушка Дюран, Талечка — странное
дело — первый раз
в жизни не согласилась с покойной.
Павел Кириллович Зарудин, бывший незадолго перед
тем последовательно губернатором двух губерний, был
в описываемое нами время, что называется, не у
дел.
Павел Кириллович начинал читать свой резкий ответ: «
В губернии моей до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с вами
в особую переписку по
делам вашего имения,
то я не вправе буду отказать
в оном последнему из дворян и не буду иметь времени на управление губернией.
Все
в ней дышало довольством, и жалобы старика Зарудина на
то, что ему нечем жить, звучали
в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они и не были искренни, а составляли только подходящую
тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не у
дел.
Павел Кириллович мелкими нервными шагами ходил по ковру своего кабинета,
то и
дело поглядывая на большие часы, заключенные
в огромный футляр-шкаф красного дерева.
Екатерина Петровна два
дня,
в которые она не видала Талечку, с
того памятного, вероятно, читателю свидания, была
в страшно удрученном состоянии духа.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо было вмешаться
в это
дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для
того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается говорить, что она меня прощает, когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
Николай Павлович Зарудин прямо с Большого проспекта поехал к Андрею Павловичу Кудрину. Ему необходимо было высказаться, а Кудрин, кроме
того, что был его единственным, задушевным другом, самим Провидением, казалось Зарудину, был замешан
в это
дело случайно переданною ему Натальей Федоровной запиской.
Кудрин со страстной энергией исполнял эту обязанность и успел привлечь уже очень многих.
В описываемое нами время он постепенно увлекал
в ложу и Зарудина, и
тот зачастую по целым вечерам проводил, внимательно слушая увлекательную проповедь своего друга, так что поступление
в масоны и Зарудина было только
делом времени.
— Но, во-первых,
в основе этого подозрения лежала твоя безумная к ней любовь, это была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал, она перестала быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь ли ты ее,
то это уже исключительно ее
дело. Если же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу тебе откровенно, что действительно не стоишь.
— Именно об этом. Когда я говорю с тобой, ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между
тем, твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей ты мог бы, не колеблясь, отдать
те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме
в масоны, вместе с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам
в знак чистоты наших
дел.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление
в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом
деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между
тем, кругом меня
в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
Когда
в следующем 1796 году великий князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им
в баронское, а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино с 2500 душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда на жительство вместе с Настасьей Федоровной и последняя сделалась
в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных
дел, всесильного графа, правой руки молодого государя, занятого
в то время коренными и быстрыми преобразованиями
в русской армии.
Местные простонародные предания представляют
дело несколько
в ином виде. На расспросы о
том, откуда была родом Настасья, старики села Грузина говорят...
О, тогда он готов бы преклониться перед ней, даже супругой Аракчеева, готов был издали обожать ее и ждать, когда судьба доставит ему случай доказать ей
делом свою безграничную преданность и любовь, свято хранить для нее, для нее одной,
те перчатки, которые он получил при поступлении
в масонскую ложу, принятие
в которую должно было состояться на
днях.
— Может быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если ты имеешь право рассуждать так,
то почему же не имеет на это право другой, третий и так далее… Но не
в этом
дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего
дня, когда мы виделись и так задушевно беседовали с тобой, что ты решился на такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление, как самоубийство?
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на самом
деле, не представляет для тебя ничего
в будущем,
то кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь,
в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно так же, как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
Так как на военном совете, под председательством императора Франца, решено было пожертвовать Веной,
то Кутузов отступал на северо-восток к Брюну, вступая на пути
в отдельные стычки с авангардом французов; особенно сильна была стычка у Дюрпштейна: «Этот
день был
днем резни», — пишет Наполеон
в своем бюллетене.
На дворе были «святки», до Крещения оставалось несколько
дней. Праздником и отсутствием графа, находившегося
в Петербурге, объяснялось это веселье. Граф Алексей Андреевич уже около трех месяцев не был
в своей «столице», как остряки
того времени называли Грузино.
Егор Егорович положительно упал с неба на землю, и, странное
дело, несмотря на
то, что он только что пришел к решению всеми силами и средствами избегать этой обольстительно красивой, но могущей погубить его женщины, наступившее так быстро разочарование
в его сладких, хотя и опасных мечтах, как-то особенно неожиданно тяжело отозвалось
в его душе.
«Несомненно, что она призывает меня только для медицинской помощи… Разве я, безумец, не понимаю
то расстояние, которое
разделяет ничтожного помощника аптекаря от фаворитки первого вельможи
в государстве, фаворитки властной, всесильной, держащей
в своих руках не только подчиненных грозного графа, но и самого его, перед которым трепещет вся Россия» — неслось
в голове Воскресенского.
Взволнованный происшедшим, Воскресенский долго не мог заснуть, да и следующие
дни появление подозрительного прохожего не выходило из его головы. Граф, между
тем, снова уехал
в Петербург и Минкина постаралась устроить свидание со своим новым фаворитом.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен
в его жизни, разве усугубив тяжесть его положения; так как граф за последнее время редко навещал Грузино, а полновластная Настасья на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он
разделял их с нею и отвечал на ее давно уже надоевшие ему да к
тому же еще пьяные ласки.
— Нет, зачем пьян? Я
дело говорю, ведь вы же сами мне говорили, что меня больше жизни любите, что только часы, проводимые со мной и считаете счастливыми, а теперь, когда
в будущем это счастье представляется вам сплошь, не урывками, и когда я этим хочу вас утешить, вы говорите, что я пьян… —
тем же тоном, наливая и опрокидывая
в рот еще стакан вина, продолжал Егор Егорович.
Принимать участие
в делах всесильного своего супруга для нее оказалось только благочестивым желанием,
тем puim dosiderium, равносильным с полной неосуществимостью.
— Знай раз навсегда, Наталья, что
дела служебные и государственные не бабьего разума
дело, и никакого я вмешательства
в них бабы не потерплю, а
тех дураков, которые с ними к тебе лазают, я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении, так как он обременен был многочисленною семьею.
Доброе-то
дело я и сам сделаю ближнему, коли он
в настоящем несчастье — помогу, человека поддержу, коли он стоит
того, а поощрять дармоедство да бездельничанье ни сам не стану, ни тебе не позволю.
— Простите, голубушка, ваше сиятельство, что не
в урочный час вас обеспокоить осмелилась, слава Создателю, что спать лечь не изволили, ночкой чудною залюбовались, а
то разбудить мне пришлось бы вас, потому
дело у меня очень спешное… — заговорила вошедшая.
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне
в день нашего приезда и, кроме
того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Не ведала графиня, что приближение столь желанного для нее
дня ее отъезда из Грузина заставляло тревожно биться сердца двух
в том же Грузине людей, готовых отдать многое, чтобы по возможности отдалить этот далеко для них нежеланный роковой
день.
Она не обратила на это особенного внимания, так как граф Алексей Андреевич ни на минуту, даже живя
в Грузине, не оставлял личного управления государственными
делами и имел ежедневное сношение с Петербургом, откуда
то и
дело взад и вперед неслись курьеры и даже высокопоставленные лица, стоявшие во главе
того или другого правительственного учреждения, для личного доклада всесильному графу о
делах экстренной важности.
Наталье Федоровне все это было безразлично. Потрясенная до глубины души смертью отца, для нее почти неожиданной, хотя за несколько
дней доктора очень прозрачно намекнули на бессилие науки и близость роковой развязки, она не обратила внимание на такое поспешное удаление ее горничной из Грузина, что, впрочем, объяснилось и
тем, что до 1 октября — срок, назначенный самим графом для переезда
в город, — было недалеко.
Одним из главных и усердных его помощников
в этом
деле был граф Алексей Андреевич Аракчеев, и, кроме
того, с этой целью, под личным председательством его величества, был составлен военный совет из фельдмаршалов: графа Салтыкова и графа Каменского, военного министра Вязмитинова, генералов Кутузова, Сухтелена и других.
По объявлении войны, когда сделаны были военные распоряжения и русские войска двинулись к прусской границе, вдруг получено было известие о полном поражении Пруссии. Обстоятельство, неприятное само по себе, было для нас
тем более неприятным, что придавало
делу другой оборот. Не отказываясь от войны с Наполеоном, русские из союзников должны были обратиться
в главных деятелей, и вместо
того, чтобы прогнать Наполеона за Рейн, должны были заботиться о защите своих собственных границ.
В ту же ночь, следовавшую за
днем катастрофы, после отъезда спасшего ему жизнь Кудрина с Николаем Павловичем сделался страшный жар, и он начал метаться
в горячечном бреду.
Не изменил Андрей Павлович своему деликатному отсутствию любопытства даже тогда, когда приехал к своему приятелю вечером
того дня,
в который состоялось неожиданное для обоих свидание Николая Павловича с графиней Аракчеевой, описанное нами
в одной из предыдущих глав, хотя застал своего приятеля
в исключительно возбужденном состоянии духа.
В 1803 году император Александр Павлович сделал его инспектором всей артиллерии и командиром лейб-гвардии артиллерийского батальона, но, кроме
того, он постоянно призывал его к себе для советов, и все главнейшие
дела государственного управления, не исключая и
дел духовных, рассматривались и приготовлялись при участии графа Аракчеева.
Весь строй его домашней жизни продолжал оставаться по своей внешности
в той же заранее строго определенной им форме, всюду царил образцовый порядок, все исполняли возложенные на них обязанности,
в приемные
дни и часы гостиные графини были полны визитерами, принимаемыми по выбору графа, графиня аккуратно отвечала на визиты — все, следовательно, обстояло, по мнению Алексея Андреевича, совершенно благополучно.
Но она не унималась и
то и
дело впадала
в притворные обмороки.
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и графини Аракчеевой по отношению к молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны. Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре после похорон ее матери и
в особенности, когда слух о
том, что она будет жить под одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на
деле.
В долгу, как
в шелку, он вечно нуждался
в деньгах, кредит же почти исчез после
того, как он принужден был снять военный мундир, имевший большое значение
в глазах и поставщиков, и ростовщиков
того времени. Бесконтрольное и безотчетное распоряжение хотя и незначительным состоянием его кузины было ему на руку; он, что называется, оперился и пошел чертить, так что домой не появлялся подчас по нескольку
дней.
Но и после этого Сергей Дмитриевич не позаботился о плане дальнейших действий, надеясь на случай,
тем более, что ему было не до
того. Он только что продал без ведома Бахметьевой ее маленькое имение, и
в его кармане были деньги, а с деньгами разве думают о
делах?
— Только
в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех
дней после
того человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая,
в умопомрачении, видела я однорядь еще
в своей деревне, одна тоже девка на другой
день после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю, что все равно, что убивство, грех, большой грех.
Первое
то, что
в самые трудные
дни отступления армии от Вильны к Дриссе, Аракчеев, вместе с Шишковым, дал государю совет ехать
в Москву, совет слишком смелый, потому что он шел вразрез только что торжественно объявленному
в приказе обещанию императора не расставаться с войсками.
Этот упрек
в рассеянности Зарудина, особенно, если судить по его поведению
в описываемый нами вечер, был вполне основателен. Николай Павлович находился, видимо,
в волнении,
то и
дело к чему-то прислушивался и поглядывал на затворенные двери кабинета, ведущие
в приемную.
Иван Павлович Кудрин недоумевающе поглядывал на отца и сына: он, видимо, не был посвящен
в то дело, которое, по словам Павла Кирилловича, затеял его сын.
«Она наверное не выйдет, а впрочем, может быть…» — гвоздем сидели
в его голове слова Кудрина, и не покидали его до самого
того момента, когда он на другой
день, вместе с Андреем Павловичем, позвонил у подъезда заветного домика на Васильевском острове.
Это было, впрочем,
делом одного мгновения. Она снова прочла
в глазах Николая Павловича, неотводно устремленных на нее,
ту немую мольбу, которая заставила ее продолжить с ним свидание
в церкви святого Лазаря семь лет
тому назад. Она прочла
в этих глазах, как и тогда, и
то, что он никогда не заикнется ей о своей любви и не покажет ей, что знает о ее сочувствии ему.