Неточные совпадения
Николай Павлович Зарудин прямо с Большого проспекта
поехал к Андрею Павловичу Кудрину. Ему необходимо было высказаться, а Кудрин, кроме того, что был его единственным, задушевным другом, самим Провидением, казалось Зарудину, был замешан в это
дело случайно переданною ему Натальей Федоровной запиской.
Павел Кириллович
поехал на другой
день. При повороте в 6-ю линию, ему навстречу попался Аракчеев, ехавший, видимо, от Хомутовых. Старик Зарудин счел это дурным предзнаменованием.
— Мы можем
поехать в Петербург, открыть свое
дело и зажить припеваючи… — набравшись храбрости от выпитого вина, продолжал он бесить ее.
По окончании кампании, граф Аракчеев, возвратившись в Петербург, немедленно
поехал к жене и затем недели с две ежедневно ездил туда раза по два в
день.
Первое то, что в самые трудные
дни отступления армии от Вильны к Дриссе, Аракчеев, вместе с Шишковым, дал государю совет
ехать в Москву, совет слишком смелый, потому что он шел вразрез только что торжественно объявленному в приказе обещанию императора не расставаться с войсками.
— Хорошо,
поедем… — лаконично согласился он вдруг. Визит был назначен на другой
день.
Большинство исторических источников, враждебно относящихся к деятельности графа Аракчеева во время царствования императора Александра Павловича, видят в этой заботе о здоровье графа и советах ему
ехать за границу лишь предлог деликатно удалить его от управления государственными
делами, так как император Николай Павлович признал-де его деятельность вредною для России.
Это исчезновение живого человека было, на самом
деле, до того полно и бесследно, что Ольга Николаевна Хвостова, ничего, кстати сказать, не знавшая о
делах сына и радовавшаяся лишь его успехам по службе, так как Петр Валерианович хотя писал ей, исполняя ее желание, не менее раза в неделю, но письма его были коротки, уведомляли лишь о том, что он жив и здоров или же о каком-нибудь важном случае его жизни, как то: получение чина, ордена — встревоженная его продолжительным и ничем необъяснимым молчанием, сама
поехала в Новгород и там узнала лишь, что сына ее куда-то увезли, но куда — этого не мог ей никто сказать, так как никто этого, и на самом
деле, не знал.
На другой же
день она
поехала к Елизавете Федоровне Аракчеевой, но узнала от хозяина дома, где она жила, что старушка переехала на постоянное жительство в Тихвин; Ольга Николаевна послала ей длинное письмо, но оно осталось без ответа, доставив Хвостовой около месяца маленькой надежды.
Он
ехал туда с надеждою узнать отца и мать, думая найти родных его сердцу, думая
разделить с ними свое горе, выплакать его на родной груди, найти себе родственное участие и утешение в глазах матери, но, увы, жалко обманулся.
Невольно перед духовным взором графа восстал незабвенный для него, как и для всей России, образ государя Александра Павловича —
ехать к нему с просьбой, подобной настоящей, с покаянием по
делу Хвостова, было бы легче — он не задумался бы ни на минуту.
Иван Иванович не знал, с чего начать, но подумав немного,
поехал, хотя уже довольно поздно, к генерал-лейтенанту Данилову и, рассказав в чем
дело, просил его превосходительство уволить его хотя на четыре
дня в Петербург, на что тот и согласился, хотя выразил мнение, что все хлопоты отделаться от графа ни к чему не поведут, тем более, что высочайший приказ уже состоялся, но все-таки приказал снабдить билетом.
— У нее в Москве мать… Она только один
день переночует здесь, а завтра я
поеду к Хвостовой…
— Денег теперь мне не надо. Безмозглые поляки выбрали меня казначеем одной из банд… Кое-что осталось… Послезавтра ты выедешь одна в Тихвин, скажешь своему мужу, что
едешь на богомолье… но одна, слышишь… Я буду тебя ждать на первой станции от Москвы… Вот тебе моя воля… Не исполнишь… берегись… сыщу на
дне морском…
— Не поймем что-то, барин батюшка, ни в какой такой Тихвин мы не ездили и даже в уме
ехать не держали, а Зои Никитишны с самого Успеньева
дня и в глаза не видали, зашли вот к милостивице понаведаться и узнать, не занедужилось ли ей ненароком… И матушка игуменья ее в Успеньев
день после панихиды ждала чай кушать, так и не дождалась, а нынче и благословила нас пойти проведать Зою Никитишну…
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин
едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
А он не
едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И
дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время
ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с
девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом // Вдался в задумчивую лень: // Со сна садится в ванну со льдом, // И после, дома целый
день, // Один, в расчеты погруженный, // Тупым кием вооруженный, // Он на бильярде в два шара // Играет с самого утра. // Настанет вечер деревенский: // Бильярд оставлен, кий забыт, // Перед камином стол накрыт, // Евгений ждет: вот
едет Ленский // На тройке чалых лошадей; // Давай обедать поскорей!
Зато зимы порой холодной // Езда приятна и легка. // Как стих без мысли в песне модной // Дорога зимняя гладка. // Автомедоны наши бойки, // Неутомимы наши тройки, // И версты, теша праздный взор, // В глазах мелькают как забор. // К несчастью, Ларина тащилась, // Боясь прогонов дорогих, // Не на почтовых, на своих, // И наша
дева насладилась // Дорожной скукою вполне: // Семь суток
ехали оне.