Неточные совпадения
Мать учила сына молитвам, всегда водила его с собою
в церковь, не пропускала ни обедни, ни вечерни и постоянно внушала ему бережливость одежды и обуви. Только отец, глава семейства, не подчинялся
общему настроению всего домашнего быта — обращаться
в постоянной деятельности, выражаясь словами самого графа Аракчеева.
Аракчеевы приехали
в самое неблагоприятное время. Командир корпуса генерал Мордвинов умер 5 октября 1782 года; временно заведовал корпусом генерал Мелиссино, который был утвержден директором только 22 февраля 1783 года. Императрица поручила ему, ознакомясь с корпусом, сделать соображение к совершенному преобразованию этого заведения, согласно
общих предположений для воспитания юношества целой империи.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не
в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное
общей любви ко всему человечеству сердце.
В два часа дня он уже входил
в столовую, так как это был назначенный час для
общего их обеда с отцом, и старик не любил неаккуратности.
Последняя из названных дач,
в особенности, обращала на себя тогда
общее внимание, благодаря личности своего богача-владельца.
Эти таборы покрывали почти весь склон берега, где дымились самовары, кипели кофейники, распространявшие на изрядное пространство запах жженого цикория, и где было разливное море пенящегося пива,
в те благословенные времена
общей дешевизны продававшегося чуть ли не за три копейки медью бутылка.
«Сколько можно сделать
общего добра всему народу, влияя на человека,
в руки которого доверием государя вручена судьба этого народа, — продолжала мечтать она далее, — я буду мать сирот, защитница обиженных и угнетенных, мое имя будут благословлять во всей России, оно попадет
в историю, и не умрет
в народных преданиях, окруженное ореолом любви и уважения».
Старика
общими усилиями прибывшего доктора и Кудрина с трудом привели
в чувство и с трудом же объяснили, что жизнь его сына вне опасности и что даже, по счастливой случайности, веки правого глаза лишь слегка опалены.
Известие об этом взволновало Берлин: армия и народ заговорили о мести; тогда Фридрих-Вильгельм, подчинившись
общему влечению нации, дозволил армии Кутузова вступить
в прусскую Силезию; вскоре император Александр отправился
в Берлин, и свидание его с Фридрихом-Вильгельмом положило начало их многолетней дружбе.
В ее душе шевельнулось нечто вроде угрызения совести. Жалость к матери, всю жизнь боготворившей ее, здоровье и самую жизнь которой она принесла
в жертву греховной любви к сидевшему против нее человеку, приковавшему ее теперь к себе неразрывными цепями
общего преступления — на мгновение поднялась
в ее зачерствевшем для родственной любви сердце, и она почти враждебно, с нескрываемой ненавистью посмотрела на Талицкого.
Приход Павла Кирилловича на половину сына вывел, повторяем, обоих друзей из натянутой беседы. Разговор сразу сделался
общим. Николай Павлович, впрочем, почти не принимал и
в нем участия.
Вернувшиеся счастливые «сыны Марса» не заставляли себя ждать
в светских гостиных, хотя благоразумнейшие из них очень хорошо понимали, что больший процент того общественного поклонения, которое оказывалось им, следует отнести не к их личным заслугам, а к той
общей исторической услуге их отечеству, возбуждавшей патриотический восторг.
Для всякого непредубежденного исследователя это письмо ясно показывает, что лично император Николай Павлович хорошо понимал, что лишь благодаря железной руке графа Аракчеева, укрепившего дисциплину
в войсках, последние были спасены от
общей деморализации, частью внесенной
в них теми отуманенными ложными французскими идеями головами, известными
в истории под именем «декабристов».
Мало-помалу молившиеся разошлись, я остался один;
в смятении мыслей я не знал, куда идти, и, наконец, машинально, вместо того, чтобы выйти
общими дверями из церкви, вышел северными дверями
в алтарь.
Официальные, или, если можно так выразиться, протокольные источники произведенного следствия видят главными виновниками вспыхнувшего за несколько часов заговора представителей нашей армии, мы же полагаем, что эти «представители» только явились олицетворением русской пословицы: «
В семье не без урода», — и никакого отношения к
общему настроению русской армии того времени иметь не могли, что красноречиво доказывается быстрым подавлением «безумного дела» тою же, всегда преданной престолу армиею.
Это была краска стыда от воспоминания о том, что несколько месяцев тому назад он отшатнулся от того же фон Зеемана, называл его отсталым обскурантом и вместе со своими недостойными товарищами глумился над ним, над его трусостью, эгоизмом, нерешительностью принести
в жертву свои личные интересы пресловутому
общему делу.
В кабинет вошли Лидочка и Николай Павлович Зарудин. Разговор сделался
общим.
После сего мы останемся
в спокойном уповании, что
в день, когда Царь царствующих, по
общему для земнородных закону, воззовет нас от сего временного царствия
в вечность, государственные сословия, которым настоящая непреложная воля наша и сие законное постановление наше,
в надлежащее время, по распоряжению нашему, должно быть известно, принесут верноподданническую преданность свою назначенному нами наследственному императору единого, нераздельного Престола Всероссийской Империи, Царства Польского и Княжества Финляндского.
Долго думали и говорили о загадочных конвертах; наконец, весть о них, покружась
в городе, была постигнута
общею участью: ею перестали заниматься.
Полки разделялись полями и лугами, принадлежавшими каждому округу;
в самом округе каждая рота жила отдельно; имела свою ротную площадь, гауптвахту,
общее гумно и риги; офицеры жили тут же,
в особых домиках.
Вскоре открылась
в Новгороде
общая комиссия для преследования преступлений во всех округах, а для дополнения деланы были известные розыски и допросы,
в каждом округе отдельно.
Неточные совпадения
Тут был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему был
общий приговор.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
«Ребята, вперед!» — кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану
общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились
в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых
в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам,
в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего
общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс
в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие,
общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»