Неточные совпадения
Между тем, это успокоение оказалось, увы, лишь призрачным —
надежда, эта кроткая, но вместе с тем и коварная посланница небес, хотя и незаметной маленькой искрой теплилась
в сердце молодого гвардейца, и как живительный бальзам умеряла жгучую боль разлуки.
Николай Павлович с жаром стал передавать своему другу пережитые им нравственные страдания после получения этого клочка бумаги, мысли, которые теснились
в его голове, постепенное, но быстрое возникновение
в его мозгу идеи немедленного самоубийства, как естественного и единственного выхода из его безотрадного существования, без
надежды, без будущего.
Англия, вынужденная обстоятельствами заключить с Францией невыгодный мир
в Амиене, теперь не думала выполнять его условия: англичане по-прежнему занимали мыс Доброй
Надежды, Мальту и Александрию; английские журналы подсмеивались над первым консулом, а государство готовилось к войне. После того, как Наполеон велел арестовать всех англичан во Франции и Голландии, Англия объявила ему войну.
По приезде
в Грузино граф вызвал Воскресенского, обласкал его и выразил
надежду, что он оправдает оказанное им доверие.
Он знал ревнивый, бешеный нрав своей повелительницы, знал, что она зорко следит за ним, и блестевшие откровенною любовью к нему добрые глазки Глаши только растравляли его сердечные раны, не принося ни утешения
в настоящем, ни
надежды на лучшее будущее.
Все окружающие диву давались, смотря на нее, и даже
в сердце Егора Егоровича запала
надежда на возможность объяснения с присмиревшей домоправительницей, на освобождение его, с ее согласия, от тягостной для него связи и на брак с Глашей, которая через несколько месяцев должна была сделаться матерью и пока тщательно скрывала свое положение, что, к счастью для нее, было еще возможно.
Отрешившись от всех знакомств, товарищеских связей, бросив все посторонние занятия, он только и помышлял о том, как выйти ему из того тяжелого положения,
в какое он поставил себя своею опрометчивостью: одна
надежда жила
в его сердце, что его труды и усердие укротят, наконец, затаенный гнев на него всесильного графа.
Последняя
надежда, еще теплившаяся слабою искрою
в сердце Ольги Николаевны, исчезла. Она впала
в какую-то апатию. Без слез просиживала она по целым часам на одном месте, уставив свой взгляд
в какую-то ей одной видимую точку.
На другой же день она поехала к Елизавете Федоровне Аракчеевой, но узнала от хозяина дома, где она жила, что старушка переехала на постоянное жительство
в Тихвин; Ольга Николаевна послала ей длинное письмо, но оно осталось без ответа, доставив Хвостовой около месяца маленькой
надежды.
Товарищи любили Шуйского. Во всех шалостях и проделках он был всегда во главе. Бойкий и задорный, избалованный
надеждою безнаказанности, он
в своих выходках часто доходил до дерзости, но ему все прощали.
— Его сиятельство вас просят к себе! — доложил он. Луч радостной
надежды блеснул
в его голове.
Он ехал туда с
надеждою узнать отца и мать, думая найти родных его сердцу, думая разделить с ними свое горе, выплакать его на родной груди, найти себе родственное участие и утешение
в глазах матери, но, увы, жалко обманулся.
Он даже потерял навсегда
надежду узнать своих родных. Он был одинок
в целом мире и еще с таким позорным прозвищем.
Василий Васильевич после сделанной ему перевязки к утру пришел
в себя, и Карл Карлович, явившись снова после двенадцати часов, подал
надежду на благополучный исход поранения.
Николай Павлович почувствовал, что у него подкашиваются ноги и поспешил сесть, чтобы не упасть. Глаза его застилали слезы, и он едва мог прочесть письма,
в которых князь Волконский и барон Дибич отдавали подробный отчет о болезни императора, не скрывая, что врачи не надеялись более спасти его, если только не совершится чудо. Волконский, впрочем,
в конце письма намекал, что, может быть, не вся
надежда потеряна.
Николай Павлович пытался поселить
в сердце своей матери
надежду, оставаясь сам под бременем тяжелых предчувствий.
Один из товарищей его по службе и его лучший друг, граф Коновницын, поручик главного штаба гвардейской пехоты, был вовлечен
в тайное общество и со всем жаром юности усвоил себе убеждения членов «Союза благоденствия» и даже не скрывал перед своими друзьями своих стремлений и политических
надежд.
— Грех,
в котором человек искренно раскается, не грех, отнимающий всякую
надежду на спасение… — серьезно сказала графиня. — Вспомните слова писания: «Не праведных пришел я спасти, а грешных…»
27 ноября 1825 года —
в тот день, когда Петербург уже присягал новому государю,
в Москву прибыло известие несколько утешительное о состоянии здоровья Александра Павловича, но это был последний луч угасающей
надежды.
Заветною мечтой Петра Валерьяновича было иметь ребенка, но Бог не посылал ему этой радости. Теперь
в голове его мелькнула мысль о возможности осуществления этой
надежды.
Она не отвечала и поспешила уйти
в свою комнату. Войдя к себе, она заперла дверь и буквально упала на кушетку.
Надежда, высказанная ее мужем, ножом вонзилась
в ее сердце и окончательно доконала ее.
Эту сплошную тучу перерезывают порой лучи света, лучи искреннего раскаяния
в прошлом, лучи светлой
надежды на будущее, но мрак, страшный мрак этого прошлого борется с этими проблесками света, и
в этой борьбе, кажется, сгущается вокруг нее еще сильнее, еще тяжелей ложится на ее душу, давит ее, и со дня на день невыносимее становится жить ей, особенно, когда гнетущие воспоминания так ясно и рельефно восстают перед нею, как теперь…
«Быть может, не узнает… столько лет…» — мелькнула
в ее голове последняя
надежда.
«Быть может, как женщина, графиня преувеличивает!» — мелькнула
в его уме слабая
надежда, когда он, нервно шагая по гостиной, поджидал Наталью Федоровну, обещавшую тотчас же привезти сестру.
Высочайшее посещение довершило сознание виновности
в поселянах, искоренило ложные убеждения и преступную
надежду безнаказанности, обуздало и смирило буйных.
Только оставшись наедине с самим собою, он понял, что затаенной даже от самого себя главнейшей целью его жизни, кроме искупления вины, была
надежда, несбыточная и безумная, но все же
надежда на свидание с Марьей Валерьяновной, и что теперь, когда эта
надежда совершенно исчезла, образовавшаяся
в его сердце и уме пустота сделала ему жизнь каким-то тяжелым, невыносимым бременем.
Быстрое и удачное окончание дела
в отношении успокоения мужа вселило
в сердце Екатерины Петровны
надежду, что и все остальное окончится благополучно.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем //
Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Как рано мог он лицемерить, // Таить
надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты
в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты
в ослепительной
надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может,
в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная
надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Да, может быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… //
Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И,
в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И
в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася
в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И
в темный угол заперла.