Неточные совпадения
По окончании курса он был сперва учителем математики
в том же шляхетском корпусе, но вскоре по вызову великого князя Павла Петровича,
в числе лучших офицеров, был отправлен на службу
в гатчинскую артиллерию, где Алексеем Андреевичем и сделан был первый шаг к быстрому возвышению. Вот как рассказывают об этом, и, надо сказать, не без злорадства, современники будущего графа, либералы
конца восемнадцатого века — водились они и тогда.
Пример Франции, доведенной этим учением ее энциклопедистов до кровавой революции, был грозным кошмаром и для русского общества, и хотя государь Александр Павлович, мягкий по натуре, не мог, конечно, продолжать внутренней железной политики своего отца, но все-таки и
в его царствовании были приняты некоторые меры, едва ли, впрочем, лично
в нем нашедшие свою инициативу, для отвлечения молодых умов, по крайней мере, среди военных, от опасных учений и идей, названных даже великою Екатериной
в конце ее царствования «энциклопедическою заразою».
Записка, бывшая
в руке Талечки, очутилась у Андрея Павловича. Это случилось так неожиданно для нее, что вся кровь бросилась ей
в голову и даже слезы навернулись на ее глазах. Последние так умоляюще посмотрели на Кудрина,
в них было столько красноречивой мольбы, что он ответил
в конец сконфуженной девушке добродушной улыбкой и взглядом, которым очень выразительно повел
в сторону Зарудина.
Только почти под самое утро Николай Павлович наконец заснул,
в конец разбитый испытанными им душевными страданиями.
По воскресеньям же Крестовский остров делался центром сборища всего немецкого петербургского населения, часть которого угощалась
в обширном деревянном трактире, находившемся на берегу, совершенно напротив Зиновьевской дачи, где был перевоз от
конца Зеленой улицы, так как
в те времена о Крестовском мосте и помину не было.
В один светлый петербургский вечер
в июне месяце 1805 года, множество яликов и ялботов реяло по Неве от пристани
в конце Зеленой улицы к той пристани, которая была на Крестовском острове, насупротив Зиновьевой дачи, почти на том самом месте, где теперь тянется длинный деревянный Крестовский мост.
Господский дом, или, как называли его, дворец, был небольшой, деревянный. На нем с восточной стороны была надпись: «Мал, да покоен». Он стоял
в конце глубокого двора, а с остальных трех сторон его окружал роскошный и тенистый сад.
Начались отдельные стычки
в разных местах: войска храбростью заслужили удивление Наполеона: офицеры и солдаты «дрались как львы», но их частные усилия гибли бесплодно, и битва к
концу дня окончательно была проиграна.
Несколько раз принимался он писать
в вотчинную контору этот роковой приказ, но не дописав до
конца, рвал бумагу и откладывал до следующего дня.
Настасья Федоровна именно и рассчитывала на это впечатление, чтобы
в конце своей исповеди представить некоторые обстоятельства и изобразить свое положение
в ином свете, нежели они были на самом деле, заранее гарантируя себе полное доверие графини.
Он тихо и хладнокровно начал развивать ей свой план. Недели через две после этого разговора, во время отсутствия из дому Мавры Сергеевны, неизвестные злоумышленники каким-то неведомым путем забрались
в ее спальню, сломали шифоньер и похитили заемное письмо
в десять тысяч рублей. Прислуга была
в это время
в кухне, а Екатерина Петровна, и Сергей Дмитриевич находились все время
в противоположном
конце дома, и никто ничего не слыхал.
Главнокомандующий армией Бенингсен донес императору о поражении нашей армии под Фридландом на другой день после битвы;
в конце донесения он намекал на необходимость перемирия, с целью выиграть время и вознаградить наши потери.
Смерть братьев Натальи Федоровны
в конце 1812 года, когда Лидочке исполнилось уже шестнадцать лет, разразившаяся двумя, с небольшим промежутком, ударами над домом Хомутовых, как-то особенно сблизила трех одиноких женщин вообще, а Наталью Федоровну и Лидочку у постели заболевшей с горя Дарьи Алексеевны
в особенности.
На этом главном вопросе, как всегда,
в начале не останавливались, он возник лишь
в конце и поставил всех трех
в тупик.
— Военные поселения еще
в конце XV столетия существовали
в Австрии.
На постоянно как бы с окаменелым выражением лице Алексея Андреевича невозможно было прочесть никакого впечатления от читаемых строк, только
в конце чтения углы его губ судорожно передернулись и густые брови сдвинулись и нависли над орбитами глаз, как бы под гнетом внезапно появившейся мысли.
Эта отвратительная сцена, могущая найти себе оправдание лишь
в той мучительной сердечной боли, какую должен был испытать при обнаруженных изменах покойной, почти, за последнее время, боготворимой им женщины, граф Алексей Андреевич, этот «жестокосердный идеалист», каким он остался до
конца своей жизни, казалось, утешила эту боль, а его самого примирила с жизнью.
На ней было надето темное шерстяное платье и мантилья, обшитая кружевами. Стягивавшая горло утопленницы толстая веревка, к
концам которой были привязаны два тяжелых булыжника, красноречиво говорили, что она была удавлена при жизни чьей-то злодейской рукой, а затем уже брошена
в Волхов.
Наконец, ему дано было одно поручение
в Петербурге, которое он исполнил, но которое на всю остальную жизнь отравило его душевный покой — он не мог видеть равнодушную Минкину, давшую ему такое, по его мнению, гнусное поручение, и измыслил способ удалиться из Грузина, тем более, что как бы стал предчувствовать скорый
конец власти
в Грузине и его, теперь ненавистной ему повелительницы.
Последний раз город Вильна появляется на скрижалях русской истории
в конце 1812 года, когда собственно война была окончена и неприятель изгнан из пределов России.
Прошло несколько месяцев. На дворе стоял
конец июля. На даче одного из московских сановных тузов был назначен бал, куда была приглашена Хвостова с дочерью, а
в качестве кавалера их должен был сопровождать Василий Васильевич.
Он рассчитывал пробыть
в Польше до
конца года, а может быть, и больше, несмотря на искреннюю привязанность к своему семейному кружку. Восторженная его любовь к цесаревичу была сильнее всего, и он нигде не чувствовал себя лучше и счастливее, как
в обществе своего достойного брата.
Николай Павлович почувствовал, что у него подкашиваются ноги и поспешил сесть, чтобы не упасть. Глаза его застилали слезы, и он едва мог прочесть письма,
в которых князь Волконский и барон Дибич отдавали подробный отчет о болезни императора, не скрывая, что врачи не надеялись более спасти его, если только не совершится чудо. Волконский, впрочем,
в конце письма намекал, что, может быть, не вся надежда потеряна.
В городе давно разнеслось, что совет созван
в чрезвычайное заседание и, по необычайности дня собрания —
в воскресенье, по поздней поре его, все догадывались, что должно, наконец, последовать что-нибудь решительное, и с нетерпением ждали
конца томительной неизвестности.
Граф Алексей Андреевич Аракчеев с
конца ноября 1825 года, то есть с того времени, когда
в Петербурге было получено известие о смерти императора Александра Павловича, находился почти безвыездно
в Петербурге.
Это знал весь Петербург, и даже
в придворных сферах подсмеивались, как быстро излечился он от тяжелого горя — потери своей любовницы, чуть узнав о смерти своего благодетеля-государя и почувствовал, что его власти приходит
конец.
Карп Карпович просматривал книги, и хотя по книгам все, отчеты были верны, исправно подведены итоги и всякие
концы; плутней были припрятаны, но всегда находилось что-нибудь, дабы придраться к старосте с тем, чтобы его посечь. Тит, выезжая еще из тамбовской вотчины, знал уже, что его посекут; но ведь на это барская воля. Барская же воля
в этом случае основывалась не на уликах
в плутовстве, а
в убеждении, что староста Тит уже непременно плутует, а потому надобно его поучить на будущее время.
«Поздно… — пронеслось
в голове Хвостовой. — Впрочем, она умерла не от известия о смерти сына, а от известия о его преступлении… Она там будет молиться за него и Господь по молитве матери даст ему силу совершить подвиг исправления до
конца…»
Летом зачастую обеденный стол накрывался
в саду, у бюста императора Павла Петровича, против которого оставалось незанятое место и во время обеда ставилась на стол каждая перемена кушанья;
в конце обеда подавался кофе, и граф Аракчеев, взяв первую чашку, выливал ее к подножию императорского бюста, после же этого возлияния он брал уже другую чашку.
В один из вечеров
конца ноября месяца к почтовой станции Московского тракта невдалеке от города Тихвина подъехал дормез, запряженный четверкой почтовых лошадей, и из него вышли две тепло закутанные с головы до ног женские фигуры.
В конце ноября 1830 года фон Зееманы ждали из Тихвина Наталью Федоровну Аракчееву, обещавшую приехать, как мы уже знаем, на долгую побывку. Извещенные письмом о времени ее выезда, они ждали ее с нетерпением, тем более, что за несколько дней перед этим случилось обстоятельство, положительно ошеломившее фон Зееманов, Зарудина и Кудрина.
Графиня слушала с непрерывным вниманием, и эта искренняя исповедь подруги произвела на нее тяжелое впечатление.
В ее чудных глазах, с любовным состраданием глядевших на Екатерину Петровну, то и дело блестели крупные слезы. К
концу рассказа они смочили все ее еще красивое лицо.
Наталья Федоровна Аракчеева загостилась
в Москве у фон Зееманов, встретила новый 1831 год и
в конце марта этого года собралась было
в деревню, но легкое нездоровье помешало осуществлению ее плана, и она задержалась
в Москве еще на месяц, а затем
в Москву долетели слухи о появлении
в Петербурге и его окрестностях холеры, и Антон Антонович с Лидочкой положительно не отпустили от себя графиню.
Река бурливо несла свои мутные волны. Сергей Дмитриевич положил труп на землю, отыскал с помощью фонаря два увесистых булыжника, крепко привязал их к
концам затянутой на шее несчастной петли и, напрягая все силы, раскачал и бросил труп
в реку.
Все шло
в доме Хвостовых своим обыденным порядком. Петр Валерьянович с утра до вечера занимался чтением книг и газет, убивая этим казавшееся ему бесконечным время, и лишь
в конце недели видимо заскучал, ожидая писем от жены.
Ходившие за барином Никанор и Устинья, конечно, не остались
в неизвестности о циркулировавшем слухе, но не решились доложить о нем барину, хотя к
концу недели, когда Петр Валерьянович с озабоченным нетерпением стал ожидать писем от жены, с соболезнованием стали поглядывать на него, вполне уверенные, что соседский лакей не соврал.
В конце того же августа месяца, как уже знает читатель, крестьяне села Грузина вытащили неведомую утопленницу.
Его перевели
в один из скитов монастыря, где он, под строгим надзором, наконец, исправился совершенно. До
конца жизни своей он получал триста рублей пенсии и
в последние годы своей жизни все деньги раздавал братии, неимущим, а сам вел очень суровую, строгую жизнь.