Неточные совпадения
Начиная же с 1815 года, то
есть именно с того времени, которое мы избираем за исходный пункт нашего правдивого повествования, он
стоял на высоте своего могущества —
быв правою рукою императора и рассматривал вместе с ним все важнейшие дела государственного управления, не исключая и дел духовных.
Это
была обширная комната, казавшаяся мрачной и неприветной. У окон и кое-где вдоль стен
стояла плетеная неуклюжая мебель; большой письменный стол
был завален грудою бумаг. Недостаточность меблировки делала то, что комната казалась пустою и имела нежилой вид.
У противоположной стены
стояли знамена. Так как граф
был шефом полка его имени, то и знамена находились в его доме, а у дома, вследствие этого,
стоял всегда почетный караул.
На 6-й линии Васильевского острова, далеко в то время не оживленного, а, напротив, заселенного весьма мало сравнительно с остальными частями Петербурга,
стоял одноэтажный, выкрашенный в темно-коричневую краску, деревянный домик, который до сих пор помнят старожилы, так как он не особенно давно
был заменен четырехэтажным каменным домом новейшего типа, разобранным вследствие его ветхости по приказанию полицейской власти.
Несколько лет, как уверяют, он
стоял заколоченным, так как не находилось покупателя на место, а самый дом
был предназначен к слому.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I и Петр II, ничего не сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова в Москву, как размышлял это и сын Петра I — Алексей, так трагически окончивший свои дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел, и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома
были брошены неоконченными и
стояли без крыш и потолков.
Выйдя из Пажеского корпуса 18 лет, он сделался модным гвардейским офицером, каких
было много. Он отлично говорил по-французски, ловко танцевал, знал некоторые сочинения Вольтера и Руссо, но кутежи
были у него на заднем плане, а на первом
стояли «права человека», великие столпы мира — «свобода, равенство и братство», «божественность природы» и, наконец, целые тирады из пресловутого «Эмиля» Руссо, забытого во Франции, но вошедшего в моду на берегах Невы.
Спальня эта
была довольно большой комнатой, помещавшейся в глубине дома, невдалеке от спальни отца и матери, с двумя окнами, выходившими в сад, завешанными белыми шторами. Сальная свеча, стоявшая на комоде, полуосвещала ее, оставляя темными углы. Обставлена она
была массивною мебелью в белоснежных чехлах, такая же белоснежная кровать
стояла у одной из стен, небольшой письменный стол и этажерка с книгами и разными безделушками — подарками баловника-отца, довершали ее убранство.
По внешности это
были белокурые, бесцветные офицеры, физиономии которых по этой причине не
стоят описания.
Теперь ей тяжелее, невыносимо тяжелее: она любима, она знает это, любима человеком, которого она любит сама, а между нею и этим человеком
стоит непреодолимая преграда,
стоит другая, нелюбимая им девушка, но ее друг, которой она дала слово, страшное слово не
быть ее соперницей, эта девушка — Катя, которая так доверчиво и искренно дарит ее теперь своим поцелуем.
Екатерина Петровна слушала ее молча,
стоя около небольшого столика, на который поставила недопитый Талечкой стакан с водой, на лице ее
были видны переживаемые быстро друг за другом сменяющиеся впечатления. Когда же Наталья Федоровна кончила, она тихо подошла к ней, опустилась перед ней на колени и, полная искреннего раскаяния, произнесла...
— Но, во-первых, в основе этого подозрения лежала твоя безумная к ней любовь, это
была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал, она перестала
быть, а во-вторых, что касается вопроса,
стоишь ли ты ее, то это уже исключительно ее дело. Если же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу тебе откровенно, что действительно не
стоишь.
На берегу, или около той части берега, которая выходила напротив дачи графини Лаваль,
стояли летние деревянные горы, с которых беспрестанно слетали колясочки или кресельцы на колесцах, и на них сидели большею частью пары, причем дама помещалась у кавалера на коленях и притом всегда жантильничала, выражая жантильность эту криками и визгами, между тем как кавалеры, обнаруживая чрезвычайную храбрость при слетании колесных саночек с вершины горы, заливались истерическим хохотом и сыпали бесчисленное множество немецких вицов, в остроумности которых вполне убеждены
были их творцы, молодые булочники, сапожники, портные, слесаря и прочие.
Перед всесильным графом
стояли на вытяжку четыре молоденьких, видимо, недавно выпущенных гвардейских офицера. По их бледным, растерянным лицам видно
было, что они перепугались не на шутку.
Господский дом, или, как называли его, дворец,
был небольшой, деревянный. На нем с восточной стороны
была надпись: «Мал, да покоен». Он
стоял в конце глубокого двора, а с остальных трех сторон его окружал роскошный и тенистый сад.
Это
была большая комната с низким потолком. В ней за ширмами
стояла кровать, у противоположной стены диван и посреди письменный стол, несколько кресел и стульев дополняли убранство.
При той аккуратности и строгой отчетности во всех мелочах, какие заведены
были в Грузине, нечего, конечно,
было и думать о получении вин из графского погреба: там каждая бутылочка
стояла за особым номером, и ее исчезновение могло
быть замечено легко и скоро.
«Положим, говорят, она снисходит и до более низших лиц, но,
быть может, во-первых, это только досужая сплетня, и, во-вторых, все-таки он
стоит выше дворового молодца, с которым подвластная распорядительница грузинской вотчины могла совершенно не церемониться и мимолетная связь с ним не оставляла и следа, а лишь взысканный милостью домоправительницы за неосторожное слово мог рисковать попасть под красную шапку или даже в Сибирь…»
Это
была довольно большая длинная комната с одним окном, завешанным тяжелой шерстяной пунцовой драпировкой, пол
был устлан мягким ковром, и кроме затейливого туалета и другой мебели в глубине комнаты
стояла роскошная двухспальная кровать, на пуховиках которой лежала Настасья Федоровна в богатом персидском капоте.
Приезд в Грузино графа и графини Аракчеевых состоялся с особою торжественностью: на пристани Волхова сиятельные владельцы
были встречены всеми представителями вотчинного управления, из которых многие
были в присвоенных их должности вышитых золотом кафтанах. Им
были поднесены хлеб-соль на деревянном, искусно выточенном блюде, масса народа
стояла шпалерами и бросала на пути графской коляски ветви деревьев и полевые цветы.
Лето, к удовольствию Натальи Федоровны, уже прошло, наступила осень, но дни
стояли настолько хорошие, что так называемое „бабье лето“ сулило
быть очень продолжительным.
Мы только мельком познакомим читателя с этим молодым офицером, рельефным представителем типа тогдашних петербургских „блазней“. Его мелкая личность, впрочем, и не
стоит, да и не выдержала бы глубоко психического анализа, — это
был, в полном смысле, „внешний человек“; красивая, но шаблонная наружность прикрывала его мелкие пороки и страсти, и всю гаденькую натуру не разборчивого на средства кутилы и игрока.
Графа Аракчеева среди них не
было, он
стоял особняком, так как вообще не одобрял никаких коллегиальных учреждений.
На середине Немана, то
есть на самой демаркационной линии Наполеон приказал соорудить два павильона на плотах: один большой и красивый для государей, другой — попроще, для их свиты. На одном фасаде большого павильона
было огромное изображение буквы N, на противоположном такое же А, у берегов
стояли большие барки с гребцами.
По сторонам главной улицы от ее сгиба до берега
была выстроена старая гвардия, а с другой стороны ввиде конвоя
стояли полуэскадрон кавалергардов и эскадрон прусской конной гвардии, правым флангом к реке, а левым к полуразрушенной усадьбе, где должен
был остановиться император Александр. Около 11 часов утра государь с королем прусским и цесаревичем отправились в коляске по тильзитской дороге к реке. Генералы свиты в полной парадной форме скакали верхом по сторонам коляски.
— Как же, тетя Таля, ты мне советовала относиться к людям точно так же… ведь, значит, я
была права, говоря, что они не
стоят этого… — серьезно и вдумчиво заметила Лидочка, выслушав рассказ.
Напрасно представлял он себе, что среди других его поступков этот последний
был каплей в море, но перед его духовным взглядом неотступно
стояло молодое испуганное лицо, обрамленное, как бы сиянием, золотистыми волосами, и умоляющим взглядом испуганных, прекрасных глаз проникало в его душу. Разбойник
был влюблен в свою жертву.
Это
был деревянный на каменном фундаменте, окрашенный в традиционную серую краску, старинный барский дом. Он
стоял в глубине двора с круглым палисадником посредине, так что дорога к подъезду, обтянутому и зиму и лето полосатым тиком, шла вокруг этого палисадника.
Искренно оплакивая кончину горячо любимого ею супруга, Ольга Николаевна не давала горю овладеть ею совершенно, памятуя, что на ней лежат обязанности по отношению к сыну, которому шел двадцать второй год и он
был поручиком артиллерии и
стоял с бригадой в одной из южных губерний, и к дочери — шестнадцатилетней красавице Мери, как звала ее мать.
Несмотря на количество ожидавших, в зале царила глубокая тишина, нарушаемая лишь изредка порывистым шепотом старших чинов. У одной из запертых дверей
стоял навытяжку офицер в парадной форме — это
был дежурный.
— Ишь… неженка, тюфячка захотел, оно и правда, давно мы с тобой не нежили наши походные кости, так
будь по-твоему, часа четыре дадим
постоять лошадям, а там и в путь в Вильну.
Мягкий диван, со стоящим перед ним большим овальным столом, два кресла и стулья с мягкими сиденьями составляли главную меблировку комнаты. Над диваном висело зеркало в черной раме, а на диване
было несколько шитых шерстью подушек. Большой шитый шерстью ковер покрывал большую часть пола. В одном из углов комнаты
стояла горка с фарфоровой и хрустальной посудой, а в другом часы в высоком футляре.
Прошло несколько месяцев. На дворе
стоял конец июля. На даче одного из московских сановных тузов
был назначен бал, куда
была приглашена Хвостова с дочерью, а в качестве кавалера их должен
был сопровождать Василий Васильевич.
На дворе
стоял январь в начале нового 1826 года. Год этот, после рокового декабря 1825 года, канувшего в вечность,
был встречен благоразумным большинством в России с облегченным вздохом.
Как живая,
стояла она перед ним сперва ребенком, затем взрослой девушкой, такой, какая она
была в тот роковой день, когда он видел ее последний раз в доме ее матери.
4) Колесница в 8 лошадей под траурными попонами, ведомых уланами. Кучером
был постоянно Илья Бойков. На крыльях
стояли по каждую сторону по одному дежурному флигель-адъютанту. Подле колесницы верховые ординарцы и бригадные командиры верхом.
Почти одновременно с этим получено
было Натальей Федоровной от графа Алексея Андреевича лаконичное письмо, в котором он уведомлял ее, что ему удалось исполнить ее просьбу относительно ее протеже. «Полковник Хвостов уехал в Москву», —
стояла не менее лаконичная приписка.
На дворе
стоял великий пост — объяснение
было вероятно, но Хвостова все-таки сомнительно покачала головой.
Екатерина Петровна сообразила, что она в крестьянской избе: на стенах наклеены
были лубочные картины, в углу
стоял киот с образами, отделанными блестящей фольгою, свет лампады, горящей перед ними, еле освещал окружающий мрак.
—
Постойте, — перебил их Хрущев, — дайте мне вам сказать: если вы полагаете, что у меня в квартире
есть яд, то позволяю вам осмотреть ее, — а если не найдете?
— Ну, что же вы пришли,
стоять что ли? — кричали на арестованных злодеи и подвигали к ним обезображенные трупы, с которых вся почти одежда
была разграблена.
Появление императора перед развернутым фронтом поселенного батальона в манеже
было торжественно. Царственный взгляд Николая Павловича, при росте, сложении и самой поступи, сильно подействовал на поселян. Священник Гавриил Богословский
стоял с крестом и святою водою возле церкви, находившейся в манеже.
Читатель, без сомнения, догадался, что Сергей Дмитриевич под угрозой увез Екатерину Петровну из Москвы на самом деле не для нежных воспоминаний сладких поцелуев прошлого, а лишь для того, чтобы обеспечить себе привольное будущее: он ни на минуту не задумался уничтожить когда-то близкую ему женщину, которая
стояла преградой к получению его сыном Евгением, опекуном которого он
будет состоять как отец, наследства после не нынче-завтра могущего умереть Петра Валерьяновича Хвостова, — Талицкий навел о состоянии его здоровья самые точные справки, — завещавшего все свое громадное состояние своей жене Зое Никитишне, в которой он, Сергей Дмитриевич, с первого взгляда узнал Катю Бахметьеву.