Неточные совпадения
Воспитание Наталья Федоровна получила чисто домашнее: русской грамоте и закону Божьему, состоявшему в чтении Евангелии и изучении молитв, обучала ее мать, а прочим наукам и французскому языку, которого не
знала Дарья Алексеевна, нанятая богобоязненная старушка-француженка Леонтина Робертовна Дюран, которую
все в доме в лицо звали мамзель, а заочно Левонтьевной.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. —
Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что
все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
«Будь, что будет, — решила она, — чего я так волновалась, еще ничего не
зная, быть может, он и не думает обо мне, может быть,
все это только представилось ревнивой Кате, а я глупо поверила ей и вообразила себе Бог
знает что…
Все посещавшие его близкие приятели, просто знакомые и даже люди, видевшие его раз или два, непременно
знали происшедший с ним «казус», как он называл испытанную им роковую для его дальнейшей карьеры служебную неприятность.
Аракчеев заметил, что он, капитан, вероятно, не
знает, как силен и строг Аракчеев, а потому, как бы ему, капитану, не досталось от графа еще хуже; но Иван Петрович, будучи под влиянием винных паров, ответил, что не боится ничего и лишь бы только увидеть ему Аракчеева, а уж тогда он ему выскажет
все.
Талечка имела возможность, притворяясь тоже слушающею, хотя и
знала все эти рассказы почти наизусть, привести постепенно в порядок свои расходившиеся нервы.
— Простите, я хотела с вами говорить вчера, но вы приехали не один, я не
знала, что мне делать, я так растерялась… а между тем, время не терпит, мне сегодня надо было
все выяснить,
все решить.
— Так
все, что
знал, тем более, он сказал мне, что и доктора говорят, что приключилась с ней болезнь эта от сильного потрясения, а старик плачет, не может понять, какое такое потрясение-то?
Зная аккуратность своего сановитого возлюбленного, она, как ей это ни было тяжело, выучилась писать, хотя, конечно, далеко не искусно, и в угоду графу, требовавшему, во имя идеи порядка, еженедельных рапортов по
всем частям вверенного ей управления своим поместьем, хотя каракулями, но аккуратно отправляла ему собственноручные иероглифические отчеты.
— Уж об этом я, матушка, доподлинно не
знаю, чай, конечно, не без греха, не девушка, да и быль молодцу не укор, только ежели сюда его занесло,
все зазнобушки из головы вылетят, как увидит он королевну-то нашу.
Агафониха не ошиблась, когда говорила Минкиной, что ни одно сердце молодецкое не устоит перед красотой последней. Егор Егорович несколько раз лишь мельком, незамеченный ею, видел властную домоправительницу графа, и сердце его уже билось со
всею страстью юности при воспоминании о вызывающей красоте и роскошных формах фаворитки Аракчеева.
Знал Воскресенский, несмотря на свое короткое пребывание в Грузине, и о сластолюбии Минкиной, и о частых переменах ее временных фаворитов.
Она смолкла, положительно задыхаясь от злобного смеха. Слова ее не произвели на Егора Егоровича особого впечатления — он
знал и понимал давно смысл их отношений, недаром называл ее любовь к нему «тиранством». Желание злить ее в нем
все еще не унималось.
Я, матушка, побольше тебя в Бога верю и, кажись, взыскан за это Его святою милостью, да и Евангелие тоже не раз читывал,
знаю, что вера без дел мертва есть, только несчастье от лени и лодырничества тоже отличать могу, а твоих несчастных пороть надо да приговаривать: работай, работай —
все несчастье их как рукой снимет.
— А то какая же, разве не
знаешь!.. Раба, до гроба раба твоя, хочешь — со щами ешь, хошь — с маслом пахтай… ни слова не скажу,
все снесу безропотно и ласку, и побои от руки твоей, родимый мой.
Тому, что Наталья Федоровна не
знала о существовании знаменитой фаворитки своего мужа, о чем
знала и говорила
вся тогдашняя Россия и даже Европа, она была обязана замкнутости своей девичьей жизни; отец и мать не решились посвятить ее в это, даже когда она сделалась невестою графа, причем первый ограничился, как мы видели, коротким объяснением с Алексеем Андреевичем, две горничные Натальи Федоровны, перешедшие с нею в дом графа, также находились относительно Минкиной в полной неизвестности.
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца своей правой руки. — Хорошо, значит, я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне вам ни весть чего наговорить не успели…
Все равно, не нынче-завтра
узнали бы вы, кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по
всей Россее называют графинею…
— Нет, воля тут, ваше сиятельство, не графская, а ваша! — низко наклонив голову, почти прошептала Настасья. — Коли вам я во
всем открылась, значит, вашу волю мне и
знать желательно, потому, коли
узнает его сиятельство, что
все я вам поведала, со света сживет меня, и сбежать мне куда сподручнее. Без вашей воли да без слова вашего, что
все, что я здесь вам ни говорила, в четырех стенах останется, я не жилица здесь, ваше сиятельство!
„И эта
знает все…
всю эту грязь!“ — мелькнуло в голове графини.
— Да ведь я не
знаю, правда ли это, люди ложь и я тож, рассказывают, что когда он получил приглашение на вашу свадьбу, разосланное
всем гвардейским офицерам, то покушался на самоубийство, но его спас товарищ… Это скрыли, объявили его больным… Теперь, впрочем, он поправился… и, как слышно, просится в действующую армию…
Уничтожив таким образом возможность противиться его планам со стороны дочери, он принялся за мать, которая, как он
знал, имела обыкновение советоваться во
всех делах со своей „Катиш“, которую она считала чрезвычайно умной и рассудительной.
Наступил январь месяц 1806 года. По Петербургу разнесся слух о предстоящей свадьбе графа Аракчеева с Натальей Федоровной Хомутовой — Екатерина Петровна
знала об этом, конечно, ранее
всех.
— Делай, как
знаешь, я во
всем полагаюсь на тебя… одной, конечно, мне жить неудобно.
— Значит, это решено, мне пора, а ты иди к матери, но только не плачь, слезы не помогут, она
все равно их не увидит, да и едва ли
узнает тебя.
— Молчать, исполняй, как приказывают, а то,
знаешь меня, со света сживу! —
вся красная от прилива злобы воскликнула Минкина.
— Убьет, окаянный, убьет, злобный он такой стал, огоньки так в глазах и бегают… Извести его надо скорей, а как? Агафониху не подошлешь, и ее пристукнет, и сюда ко мне придет… из людей никто за меня и не заступится,
знаю я их, холопов подлых,
все,
все до единого зубы на меня точат, самой надо, да как? Я с ним, кажись, минуты вдвоем не останусь…
— Я употреблю к тому
все свои силы, но
знайте также, что меня привлекает не любопытство к наружным обрядам общества; я хочу увериться в том, чего жаждет, но не постигает душа моя; хочу иметь средства утвердиться в добродетели и усовершенствовать те, которыми обладаю, хочу
знать, бессмертна ли душа моя?
— Да… но клянусь вам, что эта любовь давно похоронена в моем сердце и никто, даже он не
узнает о ней… Клянусь вам… Мы должны будем жить
всю жизнь… Я не могу жить с тайной от вас… от своего мужа…
С памятного, вероятно, читателям их свидания в церкви Александро-Невской лавры, Николай Павлович не видал графини Аракчеевой, ни до, ни после разлуки ее с мужем, о которой не мог не
знать, так как об этом говорил
весь Петербург, объясняя этот великосветский супружеский скандал на разные лады. Их второе свидание состоялось лишь по возвращении из похода.
—
Знаю,
знаю, я пошутил… — прервал его государь, и на его устах появилась та обворожительная улыбка, которая покоряла ему
все сердца.
Антон Антонович прямо из дома графа поехал на Большой проспект Васильевского острова. Там от местного квартального надзирателя и из расспроса соседей он
узнал все то, что уже известно нашим читателям по поводу загадочного исчезновения и самоубийства Екатерины Петровны.
— Говори при них,
все равно… Они
знают почти
все…
Обо
всех мелочах в жизни каждого крестьянина Аракчеев
знал подробно; в каждой деревне было лицо, которое обязано было являться каждое утро лично к самому графу и подробно рапортовать о случившемся в течение суток.
— Не служба, а жизнь. Кто не
знает графа, этого жестокого и жесткого человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов своих подчиненных, не уважает даже человеческих их прав, — с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до слова повторяя
все то, что он несколько дней тому назад говорил своей матери.
Явившись к новому своему начальству, он
узнал, что
все прибывающие на службу в поселения должны были непременно представляться самому графу, а так как граф накануне выехал в южные поселения, то Хвостову и предстояло исполнить этот долг по возвращении его сиятельства.
За это время Петр Валерианович Хвостов получил для соображения
все письменные и словесные наставления и усердно принялся за их всестороннее изучение. Так как порученная ему постройка находилась, как мы уже
знаем, близехонько от Грузина, то он догадывался о цели такого распоряжения и приготовился к борьбе со всякою случайностью, приготовился быть всегда начеку и настороже под зорким глазом самого графа Аракчеева.
Ей приходило на мысль, что если бы сын ее умер, то это не так бы сломило ее —
все мы ходим под Богом,
все мы должны Умереть рано или поздно, но потерять его живым, не
знать, где он находится, что делает, или вернее, что с ним делают — было более чем ужасно.
Теперь же, приехав, он заперся в своих комнатах и
всеми мерами старался избегать встречи с людьми, боялся, чтобы дворня не
узнала его позора, и не указала бы на него пальцем.
Он желал
всеми силами души и вместе сам же избегал откровенной беседы с графом Алексеем Андреевичем — ему страшно было
узнать истину.
— Благодарю тебя, — сказал он, с жаром пожав руку Петра Дмитриевича, — я вижу, что ты искренне желаешь мне добра, я
знаю, что твои слова не пустые фразы. От
всей души верю в их правду и искренность, но не могу следовать твоим советам.
— Полно шутить! — ответил ему с упреком Петр Дмитриевич. — Высказывать
всю пагубу пьянства я не буду, ты сам хорошо это
знаешь. Посуди сам, прилично ли это образованному человеку…
— Знать-то, я
знаю, как мне не
знать?.. Да не было бы мне чего от Настасьи Федоровны. Не
узнала бы она, как я скажу тебе об этом
всю правду.
Не по сердцу была ему проделка молодого человека в театре и поведение на Кавказе — он
знал про него
всю подноготную.
— Время
узнать вам истину, если вы только ее не
знаете. Женщина, имени которой я не хочу произносить — оно мне ненавистно — недостойна была вашего внимания: она бессовестно обманула вас и погубила меня, насильно вырвав из родной семьи, из той среды, где я, быть может, был бы счастливым и
все это из корыстных видов, чтобы этим низким обманом упрочить к себе вашу привязанность.
— Полноте, что за церемонии! Мы бесхитростные иноки; с нами
все светские этикеты можно отложить в сторону. Во-первых, позвольте
узнать, где оставлены ваши вещи, а во-вторых, позвольте предложить вам скромную монашескую трапезу. Вы, я думаю, еще не обедали, не так как мы уже успели оттрапезовать, несмотря на то, что только первый час в исходе.
«Как, — думал Шумский, идя от архимандрита, — меня смеют трактовать как какого-нибудь пришельца? Разве не
знают они, кто был Шумский в оное и весьма недалекое время. Можно ли так бесцеремонно обращаться с бывшим офицером, флигель-адъютантом… Конечно, теперь я не состою им, но
все же бывал, да и теперь
все же я отставной поручик, а не кто-нибудь…»
Да это трудно было и не заметить наблюдавшему за ней — она
вся вспыхнула и так растерялась, что не
знала куда с ней деваться, и лишь через несколько минут спрятала ее за корсаж.
Василий Васильевич
все понял и
все отгадал инстинктом. Ему пришли на память тысячи мимолетных обстоятельств, действовавших так или иначе на расположение духа и характер Марьи Валерьяновны.
Все это еще сильнее восстало в его уме теперь, когда он
узнал, что между Зыбиным и молодою девушкою существуют какие-то отношения, и когда он основательно мог опасаться какой-нибудь дерзкой выходки со стороны первого или просто ловкой западни.
Устроившая свидание горничная первая в паническом страхе убежала из сада и разбудила
всех в доме. Послышался шум и говор. Потеряв всякое самообладание при виде смертельно раненного друга детства, думая о горе своей матери, когда она
узнает о ее бесчестии и ужасной катастрофе, которой она была причиною, Марья Валерьяновна воскликнула...
То, чего особенно опасалась Ольга Николаевна Хвостова, свершилось. Чуть ли не ранним утром другого дня
вся Москва уже
знала о разыгравшейся в саду Хвостовой кровавой драме и о бегстве Марьи Валерьяновны с Евгением Николаевичем Зыбиным.
«Вдруг, когда после громкого пения в церкви сделалось тихо, и слышались только молитвы, вполголоса произносимые священником, раздался какой-то легкий стук за дверями, — отчего он произошел, не
знаю, помню только то, что я вздрогнул и что
все, находившиеся в церкви, с беспокойством оборотили глаза на двери; никто не вошел в них, это не нарушило молчания, но оно продолжалось недолго — отворяются северные двери, из которых выходит великий князь Николай Павлович, бледный; он подает знак к молчанию:
все умолкло, оцепенев от недоумения; но вдруг
все разом поняли, что императора не стало, церковь глубоко охнула.