Неточные совпадения
Серый, одноэтажный дом, на углу Литейной и Кирочной, стоящий в
его прежнем виде и доныне,
во время царствования императора Александра Павловича служил резиденцией «железного графа», как называли современники Алексея Андреевича Аракчеева.
Много терпел Василий от Алексея Андреевича
во время службы
его в Гатчине и, в конце концов, был осужден в почетную ссылку — сделан дворецким петербургского дома, которого граф не любил и в котором, как мы уже сказали, бывал редко.
Выдались, впрочем, около двух лет
во все
время его службы при Алексее Андреевиче, о которых
он любил вспоминать и вместе с этими воспоминаниями в
его уме возникал нежный образ ангела-барыни — эти годы были 1806 и 1807-й, а эта ангел-барыня была жена графа Наталья Федоровна Аракчеева.
В доме царило относительное довольство. Федор Николаевич, кроме довольно значительного для того
времени пенсиона и скопленного
во время долговременного командования полком изрядного капитальца, владел еще небольшим именьицем, с пятьюдесятью душами крестьян, в средней полосе России, полученным
им в приданое за женой.
Ссылается
он, как слышно, на то, что будто бы подобный проект был еще
во времена Екатерины II, но ею не выполнен.
Сережа Талицкий был молоденький артиллерийский офицер, недавно выпущенный из шляхетского корпуса.
Он приходился троюродным братом Кати Бахметьевой. Рано лишившись отца и матери,
он в Мавре Сергеевне нашел вторую мать, и все
время пребывания в корпусе проводил в доме Бахметьевой. По выходе в офицеры,
он пустился
во все тяжкие, сделался типом петербургского «блазня» и был на дурном счету у начальства в это строгое Аракчеевское
время.
Не только
во время краткого нахождения Аракчеева не у дел, но и в период бытности
его у кормила правления, граф, несмотря на
его многосложные обязанности, сопряженные с необыкновенною деятельностью и бессонными ночами, успевал замечать всякие мелочи не только по службе, но и в домашнем быту;
он имел подробную опись вещам каждого из
его людей, начиная с камердинера и кончая поваренком или конюхом.
Во время таких отлучек Алексея Андреевича из Грузина и пребывания
его в Петербурге,
ему обо всем происходившем в усадьбе отписывала Настасья Федоровна.
Часто,
во время бессонных ночей, граф, переодетый и замаскированный, ходил по Грузину, наблюдая за порядками в селе, нравами своих крестьян и выполнением
его приказаний.
Но Аракчеев поставлен был в затруднение — родной брат
его, Андрей Андреевич, командовал тем артиллерийским батальоном, от которого находился караул при арсенале
во время случившейся покражи.
Родственное чувство единственный раз в
его жизни взяло верх над служебным долгом и Аракчеев донес ложно государю, что
во время происшествия содержался караул от полка Г. Л. Вильде.
Во время этих, всегда коротких, визитов граф очень мало разговаривал с Натальей Федоровной, всегда выходившей к
нему по приказанию родителей, беседуя больше с Федором Николаевичем, и только сладко на нее посматривал и смачно целовал здороваясь и прощаясь протягиваемую
ему миниатюрную ручку.
Во время же получения графского запроса продажа аптеки была уже решена, и будущий новый хозяин заявил, что у
него уже подобраны служащие, так что Воскресенский рисковал долго не найти места в переполненных фармацевтами столичных аптеках.
Нищие собирались обыкновенно
во время отсутствия графа по делам службы, но однажды
он, вернувшись ранее обыкновенного, застал выходящими со двора несколько десятков оборванцев.
Он тихо и хладнокровно начал развивать ей свой план. Недели через две после этого разговора,
во время отсутствия из дому Мавры Сергеевны, неизвестные злоумышленники каким-то неведомым путем забрались в ее спальню, сломали шифоньер и похитили заемное письмо в десять тысяч рублей. Прислуга была в это
время в кухне, а Екатерина Петровна, и Сергей Дмитриевич находились все
время в противоположном конце дома, и никто ничего не слыхал.
Во время полного разгрома колонны Прибышевского,
он был сильно изранен, но перед самым пленом своим успел оторвать порученное
ему знамя от древка и спрятать под своей одеждой.
По оставлении военного министерства,
он был сделан инспектором всей пехоты и в этом звании состоял
во время Отечественной войны при государе.
Дарья Алексеевна, узнав от Кудрина и Зарудина, что ее покойные сыновья были
во время кампании особенно дружны с
их общим приятелем капитаном фон Зееманом, настойчиво стала просить обоих привезти к ней как можно скорее Антона Антоновича.
Во время этого рассказа Василий молчал.
Он только изредка поскрипывал зубами, глаза
его налились кровью, а кулаки судорожно сжались.
Самому Петру Андреевичу не раз приходилось,
во время легкого недомогания графа, пить с
ним за компанию ромашку.
Большинство исторических источников, враждебно относящихся к деятельности графа Аракчеева
во время царствования императора Александра Павловича, видят в этой заботе о здоровье графа и советах
ему ехать за границу лишь предлог деликатно удалить
его от управления государственными делами, так как император Николай Павлович признал-де
его деятельность вредною для России.
Во главе этой партии даже стоял крестник графа Петр Андреевич Клейнмихель, обязанный Аракчееву всей своей карьерой. Что же касается до императора Николая Павловича, то
он, как и брат
его, Константин Павлович, высоко ценил заслуги и способности Алексея Андреевича, бывшего правой рукой
их венценосного брата
во все
время его царствования.
— Не хочешь ли, братец, ромашки? — озадачил
его вопросом граф, намекая на то, что
во время заискивания
им у
него Петр Андреевич не раз
во время болезни Алексея Андреевича пивал с
ним за компанию ромашку.
Прибежавший с берега Волхова в графский дом Петр Федоров застал графа уже вставшим;
он был одет в серый военного покроя сюртук на беличьем меху и ходил взад и вперед по своему обширному кабинету, пристально взглядывая по
временам на висевший на стене большой
во весь рост портрет государя Александра Павловича работы Дау. Это было
его обыкновенное утреннее занятие.
Смерть мужа не поразила Ольгу Николаевну своею неожиданностью —
он уже с год, как был прикован к постели, и месяца три
его смерти ожидали со дня на день — и не внесла какое-либо изменение в домашний режим, так как не только
во время тяжкой болезни Валериана Павловича, но и ранее, с первого дня
их брака, Ольга Николаевна была в доме единственной полновластной хозяйкой, слову которой безусловно повиновались все домашние, начиная с самого хозяина дома и кончая последним «казачком»
их многочисленной дворни.
Во время медленных движений нашей армии до Бородинского сражения и после
него Сергей Дмитриевич успел сойтись на короткую, дружескую ногу с капитаном своей роты Евгением Николаевичем Зыбиным.
Во время разгара этого веселого, блестящего праздника, при начале мазурки, один из флигель-адъютантов с озабоченным видом подошел к государю и, наклонившись, шепотом передал
ему известие о вторжении неприятеля в пределы России.
Мальчик знал даже, где в Париже можно провести весело
время, но вовсе не знал России и с Петербургом знаком был мало.
Его познания о России ограничивались начальными уроками географии и грузинской усадьбой, куда
он летом ездил на праздники, да и там
он более занимался изучением лошадей, собак и мест, удобных для охоты. Гувернер-француз был страстный охотник,
во время прогулок
он обращал внимание своего воспитанника лишь на места, удобные для охоты, и на разные породы догов.
За обедом,
во время которого в вине не было недостатка,
он тешил всех рассказами о своем кратковременном путешествии с графом.
Недели две спустя после описанного нами бала,
во время утренней прогулки в обширном саду, окружавшем дом Хвостовых, Хрущев направился к калитке, выходившей в один из бесчисленных переулков, пересекающих Сивцев Вражек; вдруг глаза
его остановились на предмете, лежавшем на траве, которая сохраняла еще капли утренней росы.
Хрущев пошел домой, погруженный в свои мысли.
Во время завтрака
его глаза обращались часто на Марью Валерьяновну, за которою
он внимательно наблюдал, но черты молодой девушки не выказывали ни малейшего внутреннего смущения, и ее непринужденные манеры отрицали всякую возможность подозрения.
Открытиями, сделанными Шервудом, император был глубоко огорчен.
Он сознавал усилия, употребленные
им во время своего царствования на улучшение нравственного, политического и материального положения своих народов, и потому
его глубоко огорчали несправедливость и неблагодарность, которые одни только и могли вооружать против
него руку заговорщиков.
Не без сильного сопротивления согласился
он принять на себя управление государственными делами
во время этого междуцарствия и то, уступив лишь просьбам, даже приказаниям своей матери.
Во время пребывания в Таганроге,
он отдал приказание захватить главных злоумышленников, известных правительству.
«Жизнь есть служба! — любил повторять граф. — Великий князь Николай Павлович, — добавлял
он по обыкновению, — совершенно разделяет мое мнение. Еще в молодости, после войны двенадцатого года, раз
во время царскосельских маневров
он сказал мне замечательные слова, которых я не забуду пока жив. Я записал
их слово в слово и выучил наизусть, как катехизис».
За истекшие почти двадцать лет Алексей Андреевич имел случай совершенно убедиться, что и живя с
ним совместно, и
во время долгой разлуки, графиня Аракчеева ничем и никогда не запятнала
его чести,
его имени.
Ему доставляло удовольствие исполнять ее капризы, ухаживать за ней
во время ее припадков злобы, ссориться и мириться с нею, трепать ее по свежей щечке и целовать в как бы из мрамора выточенный лоб, гулять с нею под руку по аллеям грузинского сада, чувствовать трепетание молодой груди и иногда прерывистое, полное нетронутой страсти дыхание молодой девушки.
Летом зачастую обеденный стол накрывался в саду, у бюста императора Павла Петровича, против которого оставалось незанятое место и
во время обеда ставилась на стол каждая перемена кушанья; в конце обеда подавался кофе, и граф Аракчеев, взяв первую чашку, выливал ее к подножию императорского бюста, после же этого возлияния
он брал уже другую чашку.
Никакие рассуждения не помогали — Семен Павлович понял, что, несмотря на
его лета,
его без вспышек настоящей страсти прошедшая молодость давала себя знать сохранившимися жизненными силами, которые, вопреки рассудку, деспотически подчиняли
его себе.
Он понял, что
он весь
во власти вспыхнувшей в
нем поздней страсти к Татьяне Борисовне и от воли последней будет зависеть
его дальнейшее поведение, даже
его жизнь, пока пробужденная ею страсть не угомонится сама собою всеисцеляющим
временем.
— Вот что я придумала, Софья Сергеевна, — начала графиня. — Надо заставить ее заснуть покрепче и
во время сна взять трупик и заменить
его сшитой из тряпок куклой… тогда можно завтра ее увезти, а трупик отвезет ваш муж в имение этого Зыбина и сдаст
ему, сказав, что графиня Аракчеева повезла
его сумасшедшую жену к матери, а трупик приказала
ему похоронить… так пусть и скажет: графиня Аракчеева, этот титул и это имя еще до сих пор страшны для негодяев…
Все это мгновенно промелькнуло в уме молодой женщины вместе с той сценой, когда ей сделалось дурно
во время чтения письма Василия Васильевича Хрущева, где
он упоминал о графине Наталье Федоровне.
Денежные обстоятельства Евгения Николаевича в описываемое нами
время были из очень тонких. Помощь богатой тещи ускользнула от
него окончательно со смертью
его жены, а потому
он вспомнил о нескольких десятках тысяч франков, помещенных
во французском банке на воспитание сына, и решил взять
их для поправление своих дел, а сына отдать в один из московских пансионов.
Весною 1831 года для содержания караулов в Новгороде и для приготовления к смотру начальника штаба, генерала Клейнмихеля, — все резервные батальоны выступили из округов; по недостатку в
них офицеров, были командируемы от поселенных батальонов ротные командиры, которые, по этому случаю, находились в Новгороде, а по окончании очереди, возвращались в свои роты к управлению хозяйственной частью;
во время же
их отсутствия, обязанность по этому предмету лежала на фельдфебелях.
Во время рассуждений об этом, в комнату вошел аптекарь Гопольд и, слыша разговоры, заметил Бутовичу, что
он только что возвратился из Новгорода, где слышал о высочайшем повелении об уничтожении карантинов
во всех городах.
Василий Васильевич пошел домой и, увидав одного поселянина, пользовавшегося большим уважением и,
во время бытности в крестьянстве бывшего головой, подошел к
нему и сказал...
Еще ранее
он решил после визита к Наталье Федоровне заехать в Грузино к графу Алексею Андреевичу, просившего
его запискою заехать к
нему для личного рассказа о пережитых
им днях
во время бунта.