Неточные совпадения
Гордые преданиями, эти старинные тактики не хотели допустить никаких нововведений в
военном искусстве и твердо держались правил Семилетней войны. Лазаретов и магазинов в армии было мало, а между тем, обозы с ненужными вещами генералов и
офицеров затрудняли движение армии; редкий из
офицеров имел одну лошадь; один
офицер возил с собой фортепьяно, другой не мог обойтись без француженки. Такая-то армия с криками «побьем французов» выступила в поход.
В конце концов восторженные, огненные речи друга возымели свое действие на Николая Павловича; в нем проснулся тот русский богатырь-солдат, который скрыт под тонким мундиром всякого честного
офицера, и он с воодушевлением стал рисовать Андрею Павловичу картины их будущей бивачной жизни, заранее предвкушая сладость несомненной победы над «общеевропейским врагом», «палачом свободы», «насадителем
военной тирании» Наполеоном, этим воплощенным зверем Апокалипсиса.
Последний шел медленно, как бы намеренно укорачивая шаги, и тоже в упор смотрел на стоявшего, по
военной привычке, на вытяжке молодого
офицера.
— А давно ли гвардейские
офицеры на посылках у баб состоять стали? — вместо ответа снова прогнусил Алексей Андреевич, и не успел фон Зееман что-либо возразить ему, быстро, по-военному, повернулся к нему спиной и, так же быстро проследовав в залу, скрылся в своем кабинете.
Войдя в залу, назначенную для представления, Хвостов застал уже там двух-трех
офицеров. Вскоре, впрочем, молча, тихо, как бы под давлением страха или благоговения, стали входить новые лица, и в какие-нибудь полчаса вся зала наполнилась
военными чинами разных родов войск, начиная с генерала до прапорщика.
Поэтому-то граф не любил новых лиц, нарушавших его уединение, и хотя любезно, но холодно принимал некоторых
офицеров военных поселений, приезжавших к нему по старой памяти «на поклон».
Граф был угрюм, и это настроение сообщалось гостям. Лишь изредка тучи на лбу грузинского отшельника рассеивались, и он добродушно шутил со своими гостями, особенно с молодыми
офицерами. Любимым коньком разговора Алексея Андреевича было современное
военное воспитание.
Наталья Федоровна недавно узнала, что по ходатайству ее уже теперь «опального» мужа, молодой Хрущев был прощен, произведен в
офицеры и находился в настоящее время на службе в
военных поселениях.
Бесчеловечно замученные мятежными поселянами
офицеры, а затем, в свою очередь, жестоко наказанные убийцы — были искупительными жертвами с одной стороны народного заблуждения, а с другой — тех порядков в
военных поселениях, которые наступили со времени удаления от дел их творца — графа Алексея Андреевича Аракчеева.
Все хозяйственные работы производились не иначе, как под надзором и по распоряжениям
офицеров. Для руководства им издана была масса правил и уставов: о расчистке полей, рубке лесов, содержании в чистоте изб и прочем. Эти правила имели для
офицеров и для
военных поселян одинаковую силу с рекрутским уставом.
В лице поселенных
офицеров сосредоточивалась власть и помещиков, и
военных командиров. Палки, шпицрутены, розги, кулачная расправа — все это было в полном ходу.
Производство его в
офицеры и перевод на службу в
военное поселение совсем не обрадовали Василия Васильевича. Он понимал, что он обязан этим графине Аракчеевой, и эта монаршая милость, им незаслуженная, тяжелым гнетом еще больших укоров совести легла на его душу.
— Это написал мне подлый дурачок, тоже мальчишка, только студент. Я очень люблю — студенты, они — как
военные офицеры, а он за мной ухаживает. Это он про отца так! Отец у него важный, седая борода, с крестом на груди и гуляет с собакой. Ой, я очень не люблю, когда старик с собакой, — разве нет никого больше? А сын — ругает его: вор! И вот — написал даже!
Пораженный изумленьем, Кузьма Васильевич остался некоторое время неподвижен на улице; но при мысли, что с ним,
военным офицером, так невежливо поступают (Кузьма Васильевич весьма дорожил своим званием), он почувствовал прилив негодования, круто повернул налево кругом и направился домой.
Неточные совпадения
На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная, что отец не любит
офицеров по странному предубеждению, будто бы все
военные картежники и мотишки.
Против него сидел уже немолодой
офицер в австрийской
военной фуфайке гвардейского мундира.
Выйдя очень молодым блестящим
офицером из школы, он сразу попал в колею богатых петербургских
военных. Хотя он и ездил изредка в петербургский свет, все любовные интересы его были вне света.
В стороне Исакиевской площади ухала и выла медь
военного оркестра, туда поспешно шагали группы людей, проскакал отряд конных жандармов, бросалось в глаза обилие полицейских в белых мундирах, у Казанского собора толпился верноподданный народ, Самгин подошел к одной группе послушать, что говорят, но полицейский
офицер хотя и вежливо, однако решительно посоветовал:
«Здесь живут все еще так, как жили во времена Гоголя; кажется, что девяносто пять процентов жителей — «мертвые души» и так жутко мертвые, что и не хочется видеть их ожившими»… «В гимназии введено обучение
военному строю, обучают
офицера местного гарнизона, и, представь, многие гимназисты искренно увлекаются этой вредной игрой. Недавно один
офицер уличен в том, что водил мальчиков в публичные дома».