Неточные совпадения
—
Вы при ней-то этого не сморозьте, я-то ко всем вашим плоскостям привыкла, — раздражалась уже резко Дарья Алексеевна, не стеснявшаяся вообще ни в выражениях, ни в манерах, что
было принято тогда в кругу полковых дам, которых она в этом отношении всех затыкала за пояс, за что от кавалеров заслужила прозвище «бой-барыни».
Павел Кириллович начинал читать свой резкий ответ: «В губернии моей до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с
вами в особую переписку по делам вашего имения, то я не вправе
буду отказать в оном последнему из дворян и не
буду иметь времени на управление губернией.
— Не может
быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня такой «казус» вышел: однофамилец и даже соименник со мной
есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях и тоже капитан, и сам я слышал о нем, да и его сиятельство подтвердил, такой, скажу
вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
Вдруг снова передо мной как из земли вырос граф: «Да что же ты не танцуешь?» Подлетел я, не помня себя, к какой-то даме: «Если
вы не желаете, чтобы я
был в Сибири, провальсируйте со мной», — гляжу, а передо мной мать Петра Андреевича — почтенная старушка.
— Что
вы, что
вы, батюшка, у меня и
вы мыслях не
было… да притом же здесь… слуги, — уже шепотом добавил сын.
— Здравствуйте!
Вы к нам? — чуть слышно добавила она, и, казалось, еще более покраснела, если это только
было возможно, от этой, видимо, с усилием вымолвленной лжи.
— Простите, я хотела с
вами говорить вчера, но
вы приехали не один, я не знала, что мне делать, я так растерялась… а между тем, время не терпит, мне сегодня надо
было все выяснить, все решить.
— Нет… не за этим только… мне надо
было сказать
вам… что
есть одна особа… которая
вас искренно любит… я хотела
вас попросить за нее…
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о
вас — я
буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают
вас безбожниками.
— Стыдись, ведь ты офицер, а не баба, чтобы из-за пустяков реветь… — рассердился Павел Кириллович, не выносивший слез. — Девушка прихворнула, выздоровеет, еще краше
будет, окрутим мы
вас лучшим манером, после Успенского поста…
Я
буду держаться вдали от огня, если
вы с обычною храбростью смешаете неприятельские ряды; но если победа
будет хотя на минуту нерешительна,
вы увидите, что ваш император подвергнется первым ударам!»
— Да я разве говорю, чтобы уживаться. Отойти, отстраниться… Граф
вас, конечно, обеспечит. Еще как заживем мы с
вами, в любви да согласии, без обмана, не за углом, а в явь перед всем народом, в церкви целоваться
будем… — опрокидывая для храбрости чуть не четвертый стакан вина, уже с явной ядовитой насмешкой проговорил Воскресенский.
— А потом в Питере граф запропастился,
вас, ваше сиятельство, увидал, присватался… уж не до меня и не до сынишки ему
было… — чуть не со слезами в голосе ответила Настасья.
Ан судьба-то мне иная выпала, не в одних прошлых грехах каяться перед
вами, графинюшка, приходится, а и в настоящем грехе, сегодняшнем, граф-то у меня
был под вечер…
— Да, я пригласила
вас, чтобы, во-первых, с
вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф сказал мне, что по нездоровью,
вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить
вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не
буду… Надеюсь, что граф
будет по-прежнему
вами доволен.
— Бедный мальчик! Я хотела просить
вас, Алексей Андреевич, нельзя ли что-нибудь сделать для него, не оставаться же ему без роду и племени… Я измучилась, думая, что с ним
будет, когда он вырастет…
— На Лазаревом кладбище, в церкви, нынче годовщина смерти моей матушки, я приехал помолиться на ее могиле и случайно увидел
вас, распростертую, без чувств, у могилы вашего батюшки, кругом не
было ни души, я положительно растерялся и, не зная, что делать, взял и принес
вас сюда, так как на дворе дождь…
— О, не называйте меня так, — воскликнула она, — пусть я
буду для
вас прежней Натальей Хомутовой,
вы не можете себе представить, какою дорогою ценою купила я этот громкий титул, и как мало цены придаю ему я именно вследствие этой ужасающей для меня дороговизны… Слушайте, я расскажу
вам горькую повесть этих сравнительно немногих дней моей новой жизни…
В следующем за этим рапортом вторичном письме Настасья Федоровна, касаясь этого вопроса, не без гордости писала: «Недаром я, батюшка, ваше сиятельство,
вас против него упреждала, чуяло мое вещун-сердце, что хотя тихоня он
был, царство ему небесное, а вор».
— По силе и возможности дастся
вам понятие о тех путях; но теперь следует
вам знать, что послушание, терпение и скрытность
суть главнейшие предметы, которые требует от
вас в начале общество, в которое
вы вступить намерены. Чувствуете ли
вы себя способными облечься сими первоначальными добродетелями?
Все, что
вы ощутили и видели
есть иероглифы таинственной существенности: повязка на очах, темная храмина, умственные углубления, ударение кольцом, пути с востока на запад, шествие по изображению храма Соломонова — все это
есть не что иное, как разительные черты того, что может возбудить в душе вашей мысли о ничтожности мира, возбудить желание к отысканию истины: ищите и обрящете; толкните и отверзится.
Мы уверены, что довольно
было бы единого слова вашего к сохранению тайны, но мы ведаем также и слабость сердца человеческого и потому, над священною книгою религии, наполняющею сердца всех нас, приемлем, для обеспечения себя, клятвы ваши, связующие
вас посредством сей священной книги с нами: для того требуем мы клятвы к хранению тайны, дабы профаны, не понимающие цели братства, не могли издеваться над оною и употреблять во зло.
— Примите, наконец, сей меч, которым должны отсекать страсти ваши, и ведайте, что общество соединенных братьев, в которое теперь вступили
вы,
есть ничто само по себе, если не устремите воли своей к отысканию истины; послужите преддверием в пути, который жаждет открыть пробужденная совесть падшей души.
«Вверив
вам армию прекрасную, — писал он Бенингсену, — явившую столь много опытов храбрости, весьма удивлен я
был ожидать известий, какие
вы мне сообщили.
—
Вы были злы под Эйлау, — сказал он ему между прочим и заключил разговор словами: — Я всегда любовался вашими дарованиями, еще более вашею осторожностью.
— Нет, это нечестно, я должна
вам все высказать, я освобождаю
вас от вашего слова, не гоните ту, другую… Я все равно не могу
быть вашей женой… Я
буду ею только для света… — заспешила она.
— Да… но клянусь
вам, что эта любовь давно похоронена в моем сердце и никто, даже он не узнает о ней… Клянусь
вам… Мы должны
будем жить всю жизнь… Я не могу жить с тайной от
вас… от своего мужа…
— Я подумаю… и
буду иметь
вас ввиду… — с такой же комической важностью ответила та.
— Успокойтесь, я напишу ему… я не
буду угрожать… но он сделает все… он честный человек… а
вы… дворянка… Он просто упустил это из виду за массою дел.
Вы не говорили ему об этом?
— Это не
будет новостью для вашего величества,
вам известно, что я,
будучи военным министром, поселил в 1807 году на казенных землях Могилевской губернии два батальона елецкого и полоцкого полков, но дело не получило развития по независящим от меня обстоятельствам…
Сам я мозолить
вам глаза с непрошенными услугами не
буду, а когда надо
будет, только кликните…
— В Петербурге я
вам тоже пригожусь, не без дела, чай, сидеть
буду… — продолжал Петр Федорович, пропустив мимо ушей ее замечание.
—
Будьте осторожны!
Вам предстоит тяжелое испытание. Работы по устройству военных поселений открывались раннею весною, граф торопился с их окончанием.
— Кажется, воспитание
было дано отличное, — продолжал, между тем, граф, как бы говоря сам с собою, — и все
было сделано, чтобы образовать человека, как следует
быть дворянину, но ничто не пошло в прок.
Вам и не скучно без занятия? — спросил он, обращаясь уже прямо к Шуйскому.
— Время узнать
вам истину, если
вы только ее не знаете. Женщина, имени которой я не хочу произносить — оно мне ненавистно — недостойна
была вашего внимания: она бессовестно обманула
вас и погубила меня, насильно вырвав из родной семьи, из той среды, где я,
быть может,
был бы счастливым и все это из корыстных видов, чтобы этим низким обманом упрочить к себе вашу привязанность.
— Вот что, Михаил Андреевич, скажу я
вам, — начал граф, когда Шумский вошел в его кабинет и остановился перед письменным столом, за которым сидел Аракчеев. —
Вам, действительно, здесь трудно найти себе занятие, а без дела жить скучно. В мире для
вас все потеряно, но
есть еще место, где
вы можете
быть полезным, если не ближним, то, по крайней мере, самому себе. Ваша жизнь полна горьких заблуждений; пора бы подумать
вам о своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
— Я бы
вам советовал попробовать поискать себе утешение в монашеской жизни; особенно хорошо
было бы пожить
вам в Юрьевом монастыре. Отец архимандрит Фотий, человек замечательно умный и строгой жизни: под его покровительством
вы бы нашли мир душе своей и, может
быть, полезное занятие.
— Чего не испытаешь, того не знаешь, — продолжал граф, — может, это и
есть ваше настоящее призвание. Я
вас не неволю, но по моему мнению, гораздо лучше иметь какое-нибудь верное средство к жизни, чем томиться неопределенностью своей участи и не иметь ничего верного для своего существования. Подумайте.
— Хоть одно умное дело сделаете в продолжение всей вашей жизни. Конечно, для
вас, с непривычки, тяжелою покажется строгая монастырская жизнь, но чтобы облегчить ее и дать
вам возможность хоть на первый раз не испытывать всех лишений, я каждый год
буду присылать
вам по тысяче рублей.
— Надевайте здесь, без церемонии; мне надобно посмотреть, впору ли
вам будет новое платье.
— Всякий ответ с моей стороны
был бы только уступкою.
Вам довольно знать, что мой долг и мое сочувствие к семейству, живущему в этом доме, дают мне право делать вопросы, на которые, как кажется,
вы не знаете, что отвечать.
— Остановитесь… Ольга Николаевна… Моя невеста… невеста отставного полковника гвардии Зыбина, не может
быть ничьей любовницей… ни даже моей… если
вы не принудите меня к этому.
— Да, невеста… Я прошу
вас тотчас же вручить мне бумаги Марьи Валерьяновны, и через несколько дней мы
будем обвенчаны с ней в моей деревенской церкви…
Глубокое впечатление этого собрания сохранится в моей душе и всегда
будет соединено с желанием доказать
вам, как искренна моя любовь к
вам и насколько ваше поведение
будет иметь влияние на вашу будущность!
— Ваше высочество — сказал граф Литте, один из влиятельнейших членов совета, — те, которые еще не дали присяги вашему брату Константину, уверены, что сообразуются с волею покойного императора, признавая
вас своим государем.
Вам одному они могут повиноваться. Итак, если ваше решение непоколебимо, то оно
есть приказание, которому мы должны подчиниться. Ведите же нас сами к присяге и мы
будем повиноваться.
— Хорошо! — сказал он Фридериксу, стараясь казаться покойным и равнодушным. — Император уже, без сомнения, дал свои приказания барону Дибичу. Впрочем, император завтра,
быть может,
будет здесь. Я советую
вам подождать его.
— Он слишком к
вам привязан, я не хотел огорчить его, а главное, я полагал, что только лично с
вами могу
быть откровенным насчет
вас.
— Нет, этого же
быть не может… все, что здесь у него записано, правда, это чистосердечная и не прикрашенная исповедь — я знаю Ростовцева и повторяю
вам — он человек безусловно честный.
— После этого
вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы, а что до меня, если
буду императором хоть на один час, то покажу, что
был того достоин!
— Придется поездить к
вам недельку-другую, возни много
будет… — заметил он, прощаясь.