Неточные совпадения
Спешим оговориться,
что обращение графа с остальными его дворовыми,
а также и его подчиненными, ни
чем не разнилось вообще от обращения помещиков и офицеров того времени, и если рассказы о его жестокостях приобрели почти легендарную окраску, то этим он обязан исключительно тому,
что в течение двух царствований стоял одиноко и беспартийно вблизи трона со своими строгими требованиями исполнения служебного долга и безусловной честности и бескорыстной преданности государю.
«Это будет бегством… трусостью… — стал стыдить он самого себя. — Будь
что будет! Стану дожидаться хоть до утра,
а увижу сегодня же этого дуболома…» — мысленно рассуждал он и снова уселся на стул.
Заметим кстати,
что название Васильевского острова произошло не от имени командира батареи острова Василия Корягина, как полагают многие, но еще гораздо ранее,
а именно в 1640 году в писцовых новгородских книгах этот остров носил название Васильевского.
Первые втихомолку,
а вторые заочно и под секретом рассказывали,
что Лидочка приходилась двоюродной внучкой Дарье Алексеевне, так как была незаконной дочерью ее племянницы Анны Павловны Сущевской, дочери старшей сестры Хомутовой, урожденной Хмыровой, Лидии.
Все ее прелестное, нежное личико, обрамленное, как бы сиянием, светло-золотистыми волосами, красноречиво говорило,
что ее интересует собственно не содержание,
а самый процесс разговора, да и в последнем случае только со стороны красивого гвардейца.
— И я заприметил, — счел долгом поддержать в жене мнение и о своей прозорливости старик. —
А Талечка, как и
что? — после некоторой паузы с тревогой в голосе спросил он, не соображая,
что этим вопросом разрушал в уме жены впечатление того,
что и он что-нибудь заприметил.
— Наша-то? Да разве наша в этих делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери по трое детей имели, глядит ему в рот,
что он скажет, и сама сейчас словами засыплет,
а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется,
а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится,
а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то
что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила,
чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего,
а со стариком вы приятели.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь,
что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому
что все это будет иметь вид,
что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет,
а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
— Ну и пусть ходит, Талечка ее любит, и ей с ней все веселее,
чем одной-то с книгами… Еще ум за разум зайдет, не в час будет сказано…
А теперь, старуха, пойдем чай пить!.. — уже более ласково сказал он.
— Любишь… Я вижу,
что любишь… и он тебя…
а я, я несчастная… конечно, ты лучше меня, но за
что же мне-то… погибать?
— Сама знаю я,
что выдаю себя, неотступно глядя на него, и совестно мне,
а не могу пересилить себя… совсем не знаю,
что и делать мне с собою?..
— Конечно, не знала…
А ты? Ты с
чего это выдумала?..
—
А может, и полюбит, как узнает,
что ты его любишь так…
«Катя любит его… худеет, страдает, так вот
что значит эта любовь… грешная, земная!.. Небесная любовь к человечеству, любовь, ведущая к самоотречению, не имеет своим следствием страдания, она, напротив, ведет к блаженству, она сама — блаженство!
А он? Он, она говорит, не любит ее… он любит меня… она уверяет,
что это правда…
А я?»
«Будь,
что будет, — решила она, —
чего я так волновалась, еще ничего не зная, быть может, он и не думает обо мне, может быть, все это только представилось ревнивой Кате,
а я глупо поверила ей и вообразила себе Бог знает
что…
Она стала думать, как будет она счастлива, когда после разговора с ним сообщит Кате,
что он далеко не равнодушен к ней,
что он только не знал ее чувств к нему,
а потому и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением,
что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности,
что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать своею перед Богом и людьми.
— Ну,
а ваше-то дело
чем кончилось? — переменял разговор собеседник, чтобы не раздражать долее хозяина.
Все в ней дышало довольством, и жалобы старика Зарудина на то,
что ему нечем жить, звучали в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они и не были искренни,
а составляли только подходящую тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не у дел.
Аракчеев заметил,
что он, капитан, вероятно, не знает, как силен и строг Аракчеев,
а потому, как бы ему, капитану, не досталось от графа еще хуже; но Иван Петрович, будучи под влиянием винных паров, ответил,
что не боится ничего и лишь бы только увидеть ему Аракчеева,
а уж тогда он ему выскажет все.
Капитан ушел почти убежденный,
что ему вместо обеда предстоит назавтра гнусная ловушка,
а затем жестокая казнь.
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и
что он желает теперь поправить сделанное капитану зло,
а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря,
что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и, таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан, не получил все то,
что имели его сверстники.
— Нет, ваше превосходительство, этого не говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, — какой уж тут правильно. Всем известно,
что граф Алексей Андреевич царскою милостью не в пример взыскан,
а ведь того не по заслугам быть бы не могло, значит, есть за
что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и не от себя он милости и награды раздает, от государева имени… Не он жалует,
а государь…
Вдруг снова передо мной как из земли вырос граф: «Да
что же ты не танцуешь?» Подлетел я, не помня себя, к какой-то даме: «Если вы не желаете, чтобы я был в Сибири, провальсируйте со мной», — гляжу,
а передо мной мать Петра Андреевича — почтенная старушка.
А тут еще напасть, Петр Андреевич объявил мне,
что назавтра граф приказал привести меня к нему обедать.
— Правда, правда, — ухватился за эту мысль старик Зарудин, хотя и беспокоившийся за Костылева, но все же недовольный в душе,
что его предсказания не сбылись. — Ведь это он может сделать, как пить дать,
а бедняга так рад,
что ног под собою не чувствует.
А вы говорите,
что он чего-нибудь не может; видите, всю империю красить собрался.
—
А если так, то
чего же ты дремлешь и не женишься? Нашел сокровище и бери,
а то как раз из-под носу выхватят.
«Мне не удастся с ним пробыть наедине ни минуты, не только
что переговорить. Боже мой, зачем он его привез именно сегодня! Бедная Катя,
что я скажу ей завтра? Объяснить,
что так вышло,
что он приехал не один.
А она там мучается, как мучается. Продолжить еще эту для нее нестерпимую муку неизвестности? Нет, надо что-нибудь придумать!» — мелькали в голове молодой девушки отрывочные мысли.
Наталья Федоровна инстинктивно догадалась,
что он привез своего друга исключительно для, нее, чтобы показать ему ее, похвастаться ею перед ним,
а потому она приложила все старания, лишь бы,
что называется, не ударить лицом в грязь,
а показать себя и оправдать, таким образом, его о ней мнение.
«
А если это не дружба и не братская любовь,
а настоящая, если Катя права? Тем более мне надо скорее с ним переговорить, предупредить его,
что его любит другая,
что я, я… не могу… не имею права любить его,
что он должен любить не меня,
а ее, Катю», — неслось далее в голове молодой девушки.
— То-то прости,
а ошеломляться тебе совершенно не из
чего.
Барышня — молодец, заметила,
что ты с нее влюбленных глаз не сводишь,
а молчишь, как пень, дай, думаю, сама этого робкого воина поймаю…
Бедняжка думала,
что ты подойдешь первый с ней проститься,
а тебя там задержал старик, меня и нанесла нелегкая.
—
А потому,
что надеюсь,
что меня пригласит невеста, тем более,
что я самою судьбою произведен в ее конфиденты…
— Это верней всего,
а я, несчастный, клевещу на нее, на эту чистую девушку… Боже, какой я низкий, подлый человек… Это более
чем «некрасиво», — припомнилось ему выражение Кудрина, — это возмутительно, этому нет имени, — добавил он от себя.
—
Чего а? Будто ты и не знаешь, зачем он ко мне в такую даль старые кости тряс?..
—
А по-моему, так оно и делается… В
чем другом,
а в честности старику Хомутову отказать нельзя… Бурбон он, солдат, с Аракчеевым одного поля ягода, в этом мы с ним не сходимся, но прямой, честный, откровенный старик, — за это я его и люблю.
—
А с того,
что заметил он,
а потом и его жена,
что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку, так и явился о том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо говорил Павел Кириллович.
Лютер, так тот, кажется, сказал,
что кто рано встал и рано женился, никогда о том не пожалеет, я немцев не люблю,
а все же это умно сказано…
Так с моей стороны препятствий не будет, я так и его превосходительству отрапортовал,
а с тобой, сказал ему,
что переговорю…
— Нечего тут — «но, я», — раздражительно, обтирая салфеткою свои губы, продолжал ворчать Павел Кириллович, — говори что-нибудь одно,
а вилять нечего, свататься хочешь, сам поеду, не хочешь, тоже сам съезжу, все напрямки выскажу старику, говорит сын,
что беседовали, да читали, насчет любви со стороны моего сына ни чуточки…
—
Что мне,
что слуги, я тебя, чай, не худу учу,
что мне людей стесняться,
а коли тебе зазорно, так на себя пеняй, да вдругорядь не делай! — выходил из себя Павел Кириллович.
— Простите, я хотела с вами говорить вчера, но вы приехали не один, я не знала,
что мне делать, я так растерялась…
а между тем, время не терпит, мне сегодня надо было все выяснить, все решить.
Вы сказали мне,
что искренно, честно любить может только безусловно хороший человек,
а такого человека нельзя не любить в свою очередь,
что способность такой любви не дается в удел всем,
а является лишь результатом нравственной высоты человека.
Женщина она была далеко не состоятельная, жила маленькой пенсией после покойного мужа, да доходом с небольшого имения в Тверской губернии, но злые языки уверяли,
что у Мавры Сергеевны спрятана кубышка с капитальцем, который она предназначает дать в приданое своей любимой дочке, но строго охраняет его существование, чтобы не подумать,
что сватаются не за красавицу Катиш (красавицей считала ее мать),
а за кубышку.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо было вмешаться в это дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна,
а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается говорить,
что она меня прощает, когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
— Нынче нет друзей! Видно, прав Сережа Талицкий,
что дружба двух девушек все равно,
что собачья дружба, только последняя продолжается до первой брошенной кости,
а первая до первого появившегося жениха.
Наталья Федоровна понимала,
что она плакала не только от раскаяния в своей вине перед ней, но и от обрушившегося на нее более тяжелого удара судьбы,
а потому дала ей выплакаться.
Николай Павлович Зарудин прямо с Большого проспекта поехал к Андрею Павловичу Кудрину. Ему необходимо было высказаться,
а Кудрин, кроме того,
что был его единственным, задушевным другом, самим Провидением, казалось Зарудину, был замешан в это дело случайно переданною ему Натальей Федоровной запиской.