Неточные совпадения
— Когда? — вступилась мать. — Обещанного три года ждут, ишь
какой прыткий, годок, другой обождешь,
а то
так я тебя, малыша, в Петербург к чужим людям и отдам.
У противоположной стены стояли знамена.
Так как граф был шефом полка его имени, то и знамена находились в его доме,
а у дома, вследствие этого, стоял всегда почетный караул.
На 6-й линии Васильевского острова, далеко в то время не оживленного,
а, напротив, заселенного весьма мало сравнительно с остальными частями Петербурга, стоял одноэтажный, выкрашенный в темно-коричневую краску, деревянный домик, который до сих пор помнят старожилы,
так как он не особенно давно был заменен четырехэтажным каменным домом новейшего типа, разобранным вследствие его ветхости по приказанию полицейской власти.
Несколько лет,
как уверяют, он стоял заколоченным,
так как не находилось покупателя на место,
а самый дом был предназначен к слому.
Первые втихомолку,
а вторые заочно и под секретом рассказывали, что Лидочка приходилась двоюродной внучкой Дарье Алексеевне,
так как была незаконной дочерью ее племянницы Анны Павловны Сущевской, дочери старшей сестры Хомутовой, урожденной Хмыровой, Лидии.
Из этих книг молодая девушка не могла почерпнуть ни малейшего знания жизни, не могла она почерпнуть их и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды,
а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований,
так как любимыми героинями m-lle Дюран были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк,
а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» —
как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
— Влюбилась девка,
как кошка,
так на него свои глазища и пялит,
а он на нее, сердечную, нуль внимания, нашу
так и ест глазами, — сообщала она свои соображения Федору Николаевичу.
— Это ты насчет чтениев ихних,
так это оставь, чтения чтениями,
а по любовным делам,
как это от века велось,
так с концом века и кончится, — авторитетно заметила Дарья Алексеевна.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся,
как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет,
а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
—
Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза,
как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести не могу,
а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да не часто он на меня и взглядывает…
—
А может, и полюбит,
как узнает, что ты его любишь
так…
Когда подали шампанское, граф рассказал,
как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло,
а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и,
таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан, не получил все то, что имели его сверстники.
А, помню,
как ваша фамилия?» — «Так-то!» — «
Как,
как?» — «Так-то, ваше сиятельство» — «
А…» Отодвигает Аракчеев ящик стола, достает какую-то бумагу и спрашивает у полковника: «Это ваш рапорт?» — «Мой, ваше сиятельство» — «
Так вот видите ли, я никак не мог разобрать вашу фамилию, затем и потребовал вас, пожалуйста, прочтите ее».
— Правда, правда, — ухватился за эту мысль старик Зарудин, хотя и беспокоившийся за Костылева, но все же недовольный в душе, что его предсказания не сбылись. — Ведь это он может сделать,
как пить дать,
а бедняга
так рад, что ног под собою не чувствует.
—
А если
так, то чего же ты дремлешь и не женишься? Нашел сокровище и бери,
а то
как раз из-под носу выхватят.
«Мне не удастся с ним пробыть наедине ни минуты, не только что переговорить. Боже мой, зачем он его привез именно сегодня! Бедная Катя, что я скажу ей завтра? Объяснить, что
так вышло, что он приехал не один.
А она там мучается,
как мучается. Продолжить еще эту для нее нестерпимую муку неизвестности? Нет, надо что-нибудь придумать!» — мелькали в голове молодой девушки отрывочные мысли.
—
Так,
как бывает… его превосходительство, хотя и стороной,
а тебя приезжал сватать…
—
Так все, что знал, тем более, он сказал мне, что и доктора говорят, что приключилась с ней болезнь эта от сильного потрясения,
а старик плачет, не может понять,
какое такое потрясение-то?
— Бог ее ведает, откуда она проявилась
такая, только не из нашего места была,
а дальняя, откуда-то вишь из-за Москвы. В своем месте,
как сказывают, спервоначалу просто овчаркой была, овец, значит, пасла;
а опосля,
как граф ее купил,
так туман на него напустила и в
такую силу попала, что и не приведи Господи.
— Нельзя сказать, чтобы она была из лица больно красовита,
а смуглая
такая из себя, быстроглазая, глаза большие, черные были,
как у цыганки, больше проворством и расторопностью брала.
А теперь? Если она теперь присылкой этого билета
так безжалостно глумится над известным ей его чувством, значит, она никогда не любила его, значит, она довольна сделанной ею блестящей партией, значит, она
такая же…
как и все!
«Он не прав, он ее идеализирует! — мысленно возражает он самому себе. — Доказательство этого, роковой билет, присланный, несомненно, ею,
так как не граф же Аракчеев пришлет приглашение на свадьбу сыну своего врага, лежит перед ним на письменном столе… Значит, прав он, Зарудин,
а не Кудрин».
— Нет и не с неба, да ты и не стоишь, чтобы тебе что-нибудь свалилось с неба.
А попал он к тебе
так же,
как попал и ко мне. У меня на столе лежит точно
такой же.
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на самом деле, не представляет для тебя ничего в будущем, то кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно
так же,
как разбила твоего гипсового Аполлона,
а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
Австрийцы имели свои понятия о войне, считали выработанными военные правила непреложными,
а на русских смотрели,
как на недозрелых еще для высших военных соображений, почему, например, хвалили Кутузова,
как полководца, но находили нужным руководить его действиями; с другой стороны, сам император Александр думал, что, воюя
такое продолжительное время с Наполеоном, австрийцы лучше русских могли изучить образ войны с ним, и, считая себя в этой кампании только союзником Австрии, находил более приличным, чтобы главными деятелями в ней были австрийский генералы.
Наполеон занял превосходную позицию,
как для атаки,
так и для обороны: его армия упиралась в цитадель Брюна, которая, в случае необходимости, могла обеспечить отступление в Богемию: с правого фланга ее прикрывали лесистые и почти непроходимые холмы,
а с фронта — глубокий ручей Гольдбах и несколько озер; против центра, за ручьем, подымались Пражские высоты — позиция господствующая и передовая, за которою виднелись вдали деревни и замок Аустерлиц, занятые уже армией союзников.
Последнее действительно представляло даже и в это время целый городок и городок далеко не русский,
так как последние отличаются и теперь,
а не только тогда, неряшливостью и беспорядочностью постройки; здесь же царила симметрия, без которой граф Аракчеев не представлял себе даже понятия о красоте.
— Красавец он, матушка, Настасья Федоровна, писаный, рост молодецкий, из лица кровь с молоком, русые кудри в кольца вьются… и скромный
такой, точно девушка, с крестьянами обходительный, ласковой… неделю только
как приехал, да и того нет,
а как все его полюбили… страсть!.. — ораторствовала Агафониха у постели отходящей ко сну Минкиной, усердно щекоча ей пятки, что было любимейшим удовольствием грузинской домоправительницы.
Настасья Федоровна очень обрадовалась,
так как помощник управляющего имел помещение в графском доме, куда она имела свободный вход по званию домоправительницы,
а следовательно, свидания с ним более частые, нежели теперь, являлись вполне обеспеченными и сопряженными с меньшим риском, да и она может зорче следить за своим любовником — она приметила его к ней холодность, и последняя не только все более и более разжигала ее страсть, но и заронила в ее сердце муки ревности.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен в его жизни, разве усугубив тяжесть его положения;
так как граф за последнее время редко навещал Грузино,
а полновластная Настасья на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он разделял их с нею и отвечал на ее давно уже надоевшие ему да к тому же еще пьяные ласки.
— Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные и государственные не бабьего разума дело, и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю,
а тех дураков, которые с ними к тебе лазают, я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении,
так как он обременен был многочисленною семьею.
— Ко мне пришли. Бабья благотворительность — это для них только пустое времяпрепровождение, с жиру они бесятся, делать им нечего, вот они и благотворят.
А различать несчастья не бабье дело,
так как для бабы, кто больше да громче канючит, вот и самый несчастный. Так-то!
Собственно, особенных сборов для этого никаких не требовалось,
так как в грузинском доме была уже давно устроена и меблирована половина графини, и само приказание готовиться к отъезду,
а не просто назначение времени его,
как это делалось графом обыкновенно, доказывало, что Алексей Андреевич неохотно покидал Петербург.
«Отношения мои с ней окончены навсегда,
а как экономка она незаменима, жена — девочка, что смыслит в хозяйстве, и что
такое связь с холопкой, разорвал и баста — пикнуть не посмеет, только благодарна будет, что в три шеи не прогнал…» — рассудил граф и решил все оставить по-прежнему, но на свидание с Минкиной перед свадьбой не решился и упорно оставался в Петербурге в течение более полугода.
«Прогнать… — снова появилась в его голове мысль. — Да
как же прогнать больную… Ведь не собака, и ту не выгонит больную хороший хозяин…
А это все-таки женщина, столько лет бывшая мне близкой, преданной… Нельзя прогнать!.. Пусть выздоровеет!..»
—
А я еще не успела отдохнуть
как следует, не могла уснуть никак, эта непривычная встреча
так взволновала меня… я до сих пор совсем,
как разбитая… с дороги верно… — слабым голосом произнесла она.
— Растет сиротинушка, все папу вспоминает, несмышленыш еще,
так я, прости мне, Господи, ему не сказывала, что нет у него ни отца, ни имени,
а привязалась я к нему,
как на самом деле к сыну… уж
так привязалась.
— Дайте мне, ваше сиятельство, с мыслями собраться…
Как и речь свою начать, не придумаю… К приезду-то вашему да к беседе этой я уже с полгода,
как к исповеди готовилась, даже слегла в постель, истомившися, думала перед вами во всех моих прежних грехах покаяться, да и в сторону…
а тут ноне еще грех прибавился,
так и не соображу…
Во-первых, ей далеко не улыбалось постоянное присутствие постороннего человека, разделяющего с ней томительно-однообразную жизнь в Грузине, не улыбалась перспектива вопросов, выпытываний, догадок, до которых
так падка Бахметьева;
а во-вторых, эта же самая Бахметьева,
как мы уже упомянули вскользь, представлялась Наталье Федоровне теперь в ином, далеко не привлекательном освещении.
„Гром не грянет — мужик не перекрестится“,
а это известие было положительно громом для Воскресенского и Глаши, оно не только ошеломило их, но
как и в природе, грозою очищается воздух,
так и на них этот жизненный гром произвел просветляющее впечатление. Они как-то вдруг поняли, что грозная домоправительница выжидала именно этого отъезда, чтобы начать с ними должную расправу.
— Тебя! — протянул он. — Вот
как,
а я, дурак, думал, что если ты моя, то и твои деньги тоже мои. Впрочем, если
так, я могу уйти, ты сообщи все своей дорогой мамаше, подложный вексель в ее руках, она может подать на меня в суд, если я до завтра останусь в живых. У меня есть верный друг, он сослужит мне последнюю службу.
Ее удерживало от этого с одной стороны нежелание усугублять и
так глубокое горе матери, потерявшей в лице Федора Николаевича не только любимого мужа, но и искреннего друга,
а с другой — она знала, что открытие тайны ее супружеской жизни Дарье Алексеевне было равносильно неизбежности окончательно разрыва с мужем, на последнее же Наталья Федоровна,
как мы видели, еще не решалась.
Наивное возражение молодой девушки: «Значит, когда будет война» — тоже оказалось пророческим,
так как Николаю Павловичу действительно не пришлось ждать долго объявления новой войны; но не будем забегать вперед,
а сделаем краткий обзор положения России относительно западно-европейских держав в описываемый нами период.
Говорят, что крайности сходятся, но в данном случае это было неприменимо,
так как подобные союзы крайностей все-таки основаны на взаимных уступках,
а в железном характере графа не было и не могло им быть места.
К тому же он был человеком, скрывавшим от самых близких ему людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости,
так как он одному себе обязан был своим положением, но граф не высказывал ее
так,
как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу,
а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
— Убьет, окаянный, убьет, злобный он
такой стал, огоньки
так в глазах и бегают… Извести его надо скорей,
а как? Агафониху не подошлешь, и ее пристукнет, и сюда ко мне придет… из людей никто за меня и не заступится, знаю я их, холопов подлых, все, все до единого зубы на меня точат, самой надо, да
как? Я с ним, кажись, минуты вдвоем не останусь…
Так как братья имеют различные степени и Зарудин и другой новичок облечены были еще первою — Les Apprentis (ученики), то знак их есть прикосновение правой руки к шее,
а затем перенос руки на правое плечо и, наконец, опущение вдоль по бедру.
— Я не крут, ваше величество,
а требую службы государю и отечеству по своей мерке, служи,
как я служил, меня отличили, из ничтожества вызвали, значит, я служил неплохо, пусть служат
так и другие, делом,
а не словами и… интригами…
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому
такая оказия, что и не приведи Господи, он уж
как порешит, назад ли в воду ее кинуть — грех бы, кажись, большой, или графу доложить, да за полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку,
а я побегу… Рыбу-то в ведра из этого улова не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
Петр Федорович не мог назваться новым управляющим села Грузина,
так как занимал первое место в грузинской вотчинной конторе в течение уже нескольких лет,
а именно, с памятного читателям 1825 года — года смерти императора Александра Павловича и совершенного незадолго перед кончиной венценосного друга графа Аракчеева убийства знаменитой домоправительницы последнего, Настасьи Федоровны Минкиной.