Неточные совпадения
Толстая тетрадь [Речь идет о дневнике, который вели двоюродные сестры Петровы (в романе они родные сестры Ратниковы) и который одна из сестер принесла Вересаеву.] в черной клеенчатой обложке с красным обрезом. На
самой первой странице,
той, которая плохо отстает от обложки и которую обыкновенно оставляют пустою, написано...
Была у Баси в селе Борогодском. Хоть это вовсе не село, а
та же Москва, только дома поменьше и пореже. И в середине дымит огромный завод резиновый. Бася меня водила и все показывала. Решено: завязываю с нею очень близкое знакомство. Она мне сильно нравится. Ушла в
самую гущу пролетариата и насквозь пропиталась его духом. Работницы другие ей говорят...
Нинка внимательно глядела на него. Мило стало его простое, открытое лицо и особенно
то, как он просто все рассказал, не хвалясь и
сам над собою смеясь.
Рассказала она, как три года назад была в Акмолинской области. Поехала она из Омска в экспедиции для обследования состояния и нужд гужевого транспорта. Рассказывала про приключения с киргизами, про озеро Балхаш, про Голодную степь и милых верблюдов, про
то, как заболела брюшным тифом и две недели
самой высокой температуры перенесла на верблюде, в походе. Оставить ее было негде, товарищам остаться было нельзя.
— Тебе совсем неинтересно меня слушать. Я решила не говорить с тобой о
том, что у меня на душе. Да и
сама решила этим не интересоваться. Так дико — заниматься собственною личностью! Ведь правда?
Я видела, его всего корежило, что я так просто говорю о таких «деликатных» вещах. Но видела еще, что он совсем растерялся и
сам как будто в первый раз почувствовал нелепость
того, что было раньше.
25-го. — Безобразно проходят у нас занятия политкружка. Шерстобитов ничего этого не замечал. Руковод, наверно, к занятиям совсем не готовится. Ребята
тем более, в
самых элементарных понятиях путаются. Руковод договорился до
того, что у нас эксплоатация на государственных заводах! И это не уклон какой-нибудь, а просто безграмотность. Не мог объяснить разницу между прибавочным продуктом и прибавочною стоимостью. Приходится брать на занятиях слово и исправлять чушь, которую он городит.
В вузовских ячейках у нас
темы для докладов высасываются из пальца — о НОТе, о быте. А яркого проявления жизни организации на собраниях не бывает. Основная работа — политпросветительная. Это
то же
самое, что оттачивать для боя шашки и чистить винтовки. Очень хорошо и полезно. Но тогда, когда все это
— Так в
то воскресенье, значит, придете на бульвар? Приходите, буду ждать. Прощайте. Желаю вам всего
самого специального!
— Так вот, как же нам это сделать? — Дорофеев потер переносицу. — Наверно, не сегодня, так завтра Царапкин сюда зайдет, в ячейку. А
то лучше пойди
сама, отыщи его в цехе. Он в верхней лакировке работает.
— Вот кто. Кто любит и умеет трудиться, кто понимает, что в труде своем он строит
самый настоящий социализм, кто весь живет в общественной работе, кто по-товарищески строит свои отношения к женщине. Кто с революционным пылом расшибает не какие-нибудь там белые банды, а все старые устои нравственности, быта. Нет, это все нам скучно! А будь он круглый болван, которому даже «Огонек» трудно осилить, — если он мчится на коне и машет шашкой,
то вот он! Любуйтесь все на него!
То есть, значит, — больше
самого…
И
та смотрит на нее,
сама же возмущается, а нет, ни за что не заявит мастеру.
— Скорая работа, товарищ, у нас никак не допустима. Галоши нужно обмазывать очень осторожно, чтоб ни одна капелька лака не попала на колодку. Н-и о-д-на, понимаете? А
то при вулканизации лак подсохнет на колодке. Когда новую галошу на колодке станут собирать, подсохший этот лак сыплется на резину и получается брак.
Самая частая причина брака.
Председатель стал читать Юркино заявление, написанное Лелькою. В грамоте разбирался он плохо, но непременно хотел читать
сам, секретарю не давал, хотя
тот и пытался взять у него бумагу.
— Почему вы такой глупый, что не знаете? Так я вам тогда скажу, что с дезертиром рабочий класс не считается и увольняет за это. Кто не хочет участвовать в нашем великом строительстве,
того мы, рабочие, заставляем работать из-под палки там, где комаров много… Ну вот, суммируя обо всем вышесказанном, скажи мне: две судимости, шесть выговоров, три привода в милицию, — вот все это, вместе собранное: все это была ложь, или
сам ты был виноват? Зря тебе все это припаяли?
Мне
самое больное из
того, что я здесь вижу, — это
то, что ты сидишь как будто обвиняемый, что ты опускаешь голову и не смеешь взглянуть на мерзавцев, которые продают наше рабочее дело, которые пытались проломить тебе голову за
то, что ты не хочешь их покрывать.
— Та-ак… — Бася вынула свои записи. — Вот. Я твою работу подробно записала, как будто не заметила, что ты дурака валяешь. И выходит, что при такой работе, какую ты делал передо мною тогда, ты в день отлакируешь никак не больше трехсот-четырехсот пар. Ты
сам себя, Царапкин, обличил. Стыдись!
И бойко, без запинки, Царапкин стал говорить о
том, что сейчас у нас хозяином всего является рабочий класс, что теперь нет, как прежде, эксплоатации рабочих, что теперь подъем хозяйства выгоден для
самих рабочих.
— Правильно ты все это говорил, а слушать тебя было как-то… огорчительно. На тебя, я примечаю, какие-то особенные нужны слова, контрольные. Наши слова ты все и
сам знаешь. — Он вздохнул. — Плохо, парень,
то, что слова-то наши ты знаешь, а вот пролетарских чувств наших не знаешь, даром, что
сам пролетарий… Ну, товарищи, кто желает высказаться?
Несколько раз Лелька пробовала заговорить с ним, — и
сама потом с отвращением вспоминала свой заискивающе-влюбленный тон, вроде
того, каким говорила с парнями Зина Хуторецкая.
Пошел Иванов искать Макаркина,
сам пропал.
Тем временем пришел Макаркин. Сели ждать Иванова. Всю работу можно было бы сделать в два-три часа, но видно было, — они проработают весь день.
— Подождите, подождите, дайте подумать! Да! Главное, значит, что трудно будет с орудиями производства, капиталистические страны будут мало помогать,
то есть, значит, мало будут стараться прийти на помощь. А у нас у
самих, — он сморщился, припоминая трудное слово, — у нас… технико-экономическая отсталость страны.
Смотрел с дружескою приветливостью, расспрашивал про ее работу на заводе. Но даже в
самой глубине его глаз не было уже
той внимательной, тайно страдающей ласки, какую Лелька привыкла видеть. И она знала: он сейчас живет с одной красавицей беллетристкой, — конечно, коммунисткой: Володька никогда бы не унизился до любви к беспартийной.
— Все деревня! — сурово отозвался Ведерников. — Сейчас ругался с ребятами в курилке. Вы для деревни забываете завод, для вас ваше хозяйство дороже завода. А они: «Ну да! А
то как же!
Самое страдное время, мы рожь косили. Пусть штрафуют». — «Дело не в штрафе, а это заводу вредит, понимаете вы это дело?» — «Э! — говорят, — на каком месте стоял, на
том и будет стоять». Во-от! Что это за рабочие? Это чужаки, только оделись в рабочие блузы. Гнать нужно таких с завода.
Везде — в призывных речах, на плакатах, в газетных статьях — показывалось и доказывалось, что
самая суть работы теперь в корень изменилась: работать нужно не для
того, чтобы иметь пропитание и одежду, не для
того даже, чтобы дать рынку нужные товары; а главное тут — перед рабочим классом стоит великая до головокружения задача перестроить весь мир на новый манер, и для этого ничего не должно жалеть и никого не должно щадить.
Весело было Лельке смотреть, как
самыми разнообразными способами рабочие и работницы втягивались в кипучую, целеустремленную работу и как беспощадно клеймились
те, кто по-старому думал тут только о себе.
Как могло сделаться, что
те самые люди, которые в июле — августе работали спустя рукава, множили прогулы и брак в невероятном количестве, — в сентябре — октябре встрепенулись, засучили рукава и люто взялись за работу?
Вышла Лелька из столовой. Захотелось ей пройтись. Осенние дни все стояли солнечные и сухие. Солнышко ласково грело. Неприятный осадок был в душе от всего, что говорил инженер Сердюков; хотелось встряхнуться, всполоснуть душу, смыть осадок. Так все трезво, так все сухо. Так буднично и серо становится, так смешно становится чем-нибудь увлекаться. Даже Буераков — и
тот давал душе больше подъема, чем этот насмешливый, до
самого нутра трезвый человек, более, однако, нужный для завода, чем тысяча Буераковых.
Лелька рассказывала, и помимо ее воли, как всегда в таких рассказах, все выходило глаже, завлекательней и ярче, чем было на
самом деле, Нинка жадно слушала. Лелька с радостью почувствовала: Нинка горит
тем же восторгом, как и
сама она.
Вот за что, ребята, вперед! И полюбить нужно эту работу, найти в ней счастье, поэзию и красоту, увидеть величайшую нашу гордость в
том, чтоб работа наша была без брака, была бы ладная и быстрая. Помните, товарищи, что в этих производственных боях мы завоевываем не условия для создания социализма, а уже
самый социализм, не передовые там какие-нибудь позиции, а главную, основную крепость.
С любящим беспокойством она стала замечать, что Ведерников глубоко болен. Однажды, в задушевную минуту, он сознался ей: странное какое-то душевное состояние, — как будто разные части мозга думают отдельно, независимо друг от друга, и независимо друг от друга толкают на
самые неожиданные действия. Иногда бывают глубокие обмороки. И нельзя было этому дивиться: при
той чудовищной работе, какую нес Ведерников, иначе не могло и быть.
— Скажи, товарищ Броннер. Тут на заводе работал одно время в закройной передов твой родной брат Арон Броннер. Он со своими родителями-торговцами не порвал, как ты, жил на их иждивении. Ты его рекомендовала в комсомол. И
сама же ты мне тогда говорила, что этот твой брат — пятно на твоей революционной совести, что он — совершенно чуждый элемент. Ты его помимо биржи устроила на завод, пыталась протащить в комсомол, — и все это только с
тою целью, чтоб ему попасть в вуз.
Я еще вот на что хочу заострить ваше внимание: этот
самый Арон Броннер цинично
сам сознался, что поступил на завод и в комсомол для, так сказать,
той цели, чтобы пролезть в вуз.
Ведерникову она ничего даже и не сообщит, — после
того, что он ей тогда сказал. А об Юрке, как об отце, не хотела и думать. Но кто отец, она и
сама наверное не могла бы сказать. И глупо, совсем ни к чему, в душе пело удивленно-смеющееся слово «мать».
— Коли лошадь моя, я за ней вот как смотрю!
Сам не доем, а уж она у меня сытая будет всегда. А в колхозе видал, какие лошади? Со стороны поглядеть, и
то плакать хочется: одры! Гонять лошадей все мастера, а кормить никто не хочет.
Самое трудное, что приходится бороться на два фронта: с инертностью крестьянства и с головотяпством товарищей, а
то и подлостью их.
— Я очень извиня-аюсь! Я думала, вы хотели отдать
те деньги, что
сами с него за этот дом взяли. Я вас не так поняла. Конечно, в таком случае об вас вовсе не нужно прибавлять в резолюции.
В бюро ячейки —
то же
самое. Нинка ждала грозных криков, обвинений. А все были ласковы и смущены, говорили, что вызов ее — только недоразумение, извинялись и просили обязательно ехать назад.
— Лелька! — Задыхался и со страданием смотрел на нее. — Выходит, можно было вас и не слушать… Можно было… п-плюнуть вам в бандитские ваши рожи! Ведь я с
тех самых дней весь спокой потерял. Целиком и полностью! Вполне категорически! Каждую ночь его вижу… Бежит босой по снегу: «Дяденька! Отдай валенки!..» А ты, гадюка, смотрела, и ничего у тебя в душе не тронулось?