Неточные совпадения
Я и два наши парня ездили в райком. Они оба давно на политпросветработе, и в этом году им не хотелось
быть руководами.
Шли и ворчали.
Он опустил голову и
пошел прочь. Все-таки приятно думать, что
есть парнишка, который всегда рад меня увидеть, пожать мою лапу.
Но она им хочет показать на деле, что и интеллигенты умеют
быть настоящим пролетариатом, а не для карьеры
идут на фабрики и заводы.
Вечером ездили на Брянский вокзал [Теперь Киевский вокзал.] провожать наших ребят, командированных на работу в деревне. Ждали отхода поезда с час. Дурака валяли, лимонадом обливались, вообще
было очень весело. Назад вместе
шли пешком вдвоем. Перешли Дорогомиловский мост [Теперь Бородинский мост.], налево гранитная лестница с чугунными перилами — вверх, на Варгунихину горку, к раскольничьей церкви.
Вчера вечером умерла мать, а утром вчера она дрожащей рукой написала записку: «Приди проститься». Не
пошел Лазарь прощаться с умирающей торговкой, по странной случайности получившей право называться его матерью. Прав ли он
был?
Когда
пошла художественная часть, Бася увела Чугунова и Нинку в буфет
пить чай. Подсел еще секретарь комсомольской цеховой ячейки. Чугунов много говорил, рассказывал смешное, все смеялись, и тут он
был совсем другой, чем на трибуне. В быстрых глазах мелькало что-то детское, и смеялся он тоже детским, заливистым смехом.
Нинка постояла, глядя на ширь пустынной площади, на статую Тимирязева, на густые деревья за нею. Постояла и
пошла туда, в темноту аллей. Теплынь, смутные весенние запахи. Долго бродила, ничего перед собою не видя. В голове
был жаркий туман, тело дрожало необычною, глубокою, снаружи незаметною дрожью. Медленно повернула — и
пошла к квартире Марка.
Домой
шла темными переулками, шаталась от боли, скрипела зубами. Все лучшее растоптано. Пройдут года, она
будет пожилой женщиной с седыми прядями в волосах, но этого вечера никогда не забудет. Вывернуть себя наизнанку, просить помощи — у кого?
(Почерк Нинки.) — Смотрю вперед, и хочется четкости, ясности, определенности. Никакой слякоти внутри не должно остаться. Дико иметь «бледные, страдающие губы» из-за личных пустяков. Хотелось бы прочно стать на общественную дорогу, как следует учиться. Все так и смотрят на меня: «энергичная, боевая, с инициативой и неглупая,
пойдет далеко». И нельзя заподозрить, какая большая во мне червоточина
есть. Ну ладно, не скули, глупая, живи рационально.
(Почерк Нинки.) — 15 янв. 1927 г. Вечером с собрания
шли большой толпой в общежитие.
Шли переулками и
пели. Любимая моя...
(Почерк Нинки.) — Сижу вечером в аудитории, — должна
была быть лекция по термодинамике; вдруг влетает Женька Ястребова, золотая копна волос чуть прикрыта платком. Настойчиво зовет меня в свое общежитие, причины не говорит.
Пошли.
Хотелось домой
идти одной, но пришлось
идти с ребятами, и по дороге спорила, что-то доказывала, горячилась. А потом, дома,
было на душе очень грустно, и даже немножко поплакала в подушку, когда все в квартире заснули. Должно
быть, чтобы
быть великим шарлатаном, нужно иметь в душе великую грусть.
(Почерк Лельки.) — У меня иногда кружится голова, как будто смотришь с крыши восьмиэтажного дома на мостовую. Иногда берет ужас. Нинка, куда мы
идем? Ведь зайдем мы туда, откуда не
будет выхода. И останется одно — ликвидировать себя.
Для чего все это делаю, — почему больше не
буду шляться по «неизведанным тропинкам», а
пойду бодрым, деловым шагом по пути к коммунизму? Конечно, не интеллигентский альтруизм ведет меня и не классовый инстинкт, — горе мое и мое проклятие, что я не родилась пролетаркой, — ведет просто чувство самосохранения. Раз ноша, которую я взвалила на плечи, слишком тяжела, я беру ношу полегче: ведь от первой ноши так легко надорваться и уйти к предкам.
(Почерк Лельки.) —
Был дождь, кругом лужи, и шумят листьями деревья, я стою и думаю:
идти ли к ним, к товарищам, к стойким, светлым коммунистам?
Была грусть сильней, чем когда бы то ни
было, хотелось умереть, и думала, что
иду прощаться. Все-таки
пошла к ним,
было хорошо от их привета и участия, однако же губы иногда нервно подергивались.
Когда уходила, они
пошли меня провожать до трамвайной остановки. А когда повернулись и
пошли домой, крепкие, стойкие, три кожаные курточки, то у меня задергались брови, сжались зубы, я решила:
буду идти по тому пути, чтобы стать кожаной курточкой. Это — твердое решение, это — резкий перелом.
— Речь
идет о металлургии. При чем тут,
был ли он кадетом, и какое у него
было имение?
Была у него только дачка под Москвой.
(Красный дневничок. Почерк Нинки.) — Вчера
была грусть. Вместо того чтобы
пойти на лекцию, ходила в темноте по трамвайным путям и плакала о том, что
есть комсомол, партия, рациональная жизнь, материалистический подход к вещам, а я тянусь
быть шарлатаном-факиром, который показывает фокусы в убогом дощатом театре.
Шла из ячейки и много думала. Да, тяжелые годы и шквал революции сделали из меня совсем приличного человека, я сроднилась с пролетариатом через комсомол и не мыслю себя как одиночку. Меня нет,
есть мы: когда думаю о своей судьбе, то сейчас же думаю и о судьбе развития СССР. Рост СССР — мой рост, тяжелые минуты СССР — мои тяжелые минуты. И если мне говорят о каких-нибудь недочетах в лавках, в быту, то я так чувствую, точно это моя вина, что не все у нас хорошо.
А я
пойду в дорогу одна,
буду тосковать,
буду биться головой об стену, но прошибу ее, найду «мой коммунизм».
Вонь
пошла, как от самого острого сыра. Ступни Спирьки
были влажные, сизо-розовые, с полосами черной грязи. Старик доктор взглянул парню в лицо и неожиданно спросил...
Лелька острым ножом обрезывала резину на колодке. Украдкой поглядывала по сторонам. Мастерица стояла спиной, соседки
были заняты каждая своей работой. Лелька стиснула зубы — и сильно полоснула себя ножом по пальцу. Кровь струйкой брызнула на колодку. Леля замотала палец носовым платком. Бледная от боли и стыда, медленно
пошла на медпункт.
Ребята нынче гуляли. С пяти часов
пили в пивной на Сокольничьем проезде, — Спирька, Юрка и еще два заводских парня: Буераков и Слюшкин. Вышли шатаясь.
Пошли по бульвару. Кепки на затылках, козырьки в небо. Ни перед кем не сторонились, сталкивали плечами прохожих с пути и как будто не слышали их ругательств. С особенным удовольствием толкали хорошо одетых женщин и мужчин в очках, не в рабочих кепках.
Шли две девицы в юбках до середины бедер, с накрашенными губками.
Шли, высокомерно подняв головы, и на лицах их
было написано: «Ничего подобного!»
Простились с девицами,
пошли Камер-Коллежским Валом к себе в Богородское. Клавочка жила в переулке у Камер-Коллежского Вала, Спирька провожал ее до дому. Он отстал от товарищей и
шел, прижимая к себе девицу за талию. Лицо у него
было жадное и страшное.
Трое остальных
шли по шоссе Камер-Коллежского Вала и
пели «По морям». Ветер гнал по сухой земле опавшие листья тополей, ущербный месяц глядел из черных туч с серебряными краями. Вдруг в мозгах у Юрки зазвенело, голова мотнулась в сторону, кепка слетела. Юрка в гневе обернулся. Плотный парень в пестрой кепке второй раз замахивался на него. Юрка отразил удар, но сбоку получил по шее. Черкизовцев
было человек семь-восемь. Они окружили заводских ребят. Начался бой.
Выкатились в коридор, там слышны стали визги и блаженный смех Зины. Шурка воротился задыхающийся, сел опять за переписку. Вошла назад Зина, открытые до локтя руки
были выше запястий натертые, красные. Шурка
пошел к желтому шкафу взять бумаги. Зина поспешно села на его стул. Он подошел сзади, взял за талию и ссадил. Зина воскликнула...
Лелька
пошла. У сына Буеракова
была забинтована голова марлей (это он со Спирькой и Юркой подвизался вчера в Черкизове). Лелька
выпила рюмку водки, стала
есть. Буераков острыми глазками наблюдающе выщупывал ее. И вдруг сказал...
— Вот какой вам
будет вопрос. Коммунизм, —
идет ли он супротив советской власти, или нет?
Вошла женщина с очень толстой шеей, выпученными глазами и огромным бюстом. Неприятное лицо. Ей навстречу радостно
пошла Дарья Андреевна. Усадила
пить чай.
Давно
была пора заняться зубами — многие ныли. Но в вихре работы и сама боль ощущалась только как-то на поверхности мозга, не входя в глубь сознания. Однако в последнюю ночь зубы так разболелись, что Лелька совсем не спала и утром
пошла в заводскую амбулаторию к зубному врачу.
— Что «буде»? Я правильно говорю, я никого не боюсь, самому Калинину это самое скажу. Или вот такой параграф: в субботу и воскресенье спиртные напитки продавать запрещено. Это в кого они наметились, понял ты? В рабочего же человека! Торговец там или интеллигент, — он и в будни может купить. А мы с тобою в будни на какие капиталы купим? Вот зато нам сейчас с тобою
выпить захотелось,
иди к Богобоязненному, целкаш лишний на бутылочку накинь.
— А
идти не миновать.
Выпить охота.
— Ни у кого я не покупал! Вчера вечером купил в лавке Центроспирта! А сейчас с приятелем
шли в лес
выпивать.
— Тебя она записала, а я сам
пойду записываться! — Потер широкую переносицу. — Какая стерва, а?..
Будешь сегодня на молодежной вечеринке в клубе?
Лелька
шла с Зиной Хуторецкой, каждая несла в руках по фотографическому аппарату. Вошли в боковую комнату. Над дверью
была большая надпись...
Вечеринка
была грандиозная, — первый опыт большой вечеринки для смычки комсомола с беспартийной рабочей молодежью. Повсюду двигались сплошные толпы девчат и парней. В зрительном зале должен
был идти спектакль, а пока оратор из МГСПС [Московский городской совет профессиональных союзов.] скучно говорил о борьбе с пьянством, с жилищной нуждой и религией. Его мало слушали, ходили по залу, разговаривали. Председатель юнсекции то и дело вставал, стучал карандашиком по графину и безнадежно говорил...
— Из всех ребят! Из всех девчат! Больше всех я уважаю тебя! Только тебя уважаю, больше н-и-к-о-г-о! Ле-ель! Видишь транвай
идет? Скажи одно слово, — сейчас же лягу на рельсы!
Лелька
шла и в душе хохотала. Ей представилось: вдруг бы кто-нибудь из бывших ее профессоров увидел эту сценку. «Увеселительная прогулка после вечера смычки». Хха-ха! Ничего бы не понял бедный профессор, как можно
было променять тишину и прохладу лаборатории на возможность попадать в такую компанию, как сейчас. Стало ей жаль бедного профессора за его оторванность от жизни, среди мошек, блошек и морских свинок.
На Миллионной вошли в ворота большого — не сказать двора, не сказать сада. Среди высоких сосен и берез
были разбросаны домики в три-четыре окна. Юрка, бледный,
шел уверенною дорогою к почерневшему домику с ржавой крышей.
Суд
был назначен в клубе, в комнате № 28. Пришел председатель суда, рабочий-каландровожатый Батиков, старый партиец, коротконогий человек с остриженной под машинку головой и маленьким треугольничком усов под носом. Пришли двое судей — галошница и рабочий из мелового отделения. Народ все валил и валил. Валила комсомолия,
шло много беспартийных. Пришлось перенести суд в зрительный зал и для этого отменить назначенный там киносеанс.
Обедали ударницы в нарпитовской столовой все вместе. Потом высыпали на заводский двор, ярко освещенный мартовским солнышком. В одних платьях. Глубоко дышали теплым ветром, перепрыгивали с одной обсохшей проталины на другую. Смеялись, толкались. На общей работе все тесно сблизились и подружились, всем хотелось
быть вместе. И горячо полюбили свой конвейер. Когда проревел гудок и девчата побежали к входным дверям, Лелька,
идя под руку с Лизой Бровкиной, сказала...
Пошел Иванов искать Макаркина, сам пропал. Тем временем пришел Макаркин. Сели ждать Иванова. Всю работу можно
было бы сделать в два-три часа, но видно
было, — они проработают весь день.
В первый раз всею душою Юрка почувствовал в этих рабочих не товарищей, а врагов, с которыми он
будет бороться не покладая рук. И сладко
было вдруг сознать свое право не негодовать втихомолку, а в открытую
идти на них, напористо наседать, бить по ним без пощады, пока не научатся уважать труд.
Навстречу медному грому торжествующей музыки подходил штаб. Впереди
шел товарищ, присланный из райпарткома. Лелька побледнела. Это
был — Владимир Черновалов! Она не видела его уже больше года.
Бой разгорался. Падали убитые и раненые. Лелька руководила своим взводом, назначала отвечать тому, кто, думала, лучше ответит. А украдкою все время наблюдала за Ведерниковым во вражеском взводе. Она
было позвала его в свой отряд, но Ведерников холодно ответил, что
пойдет к Оське, и сейчас же от нее отвернулся. И теперь, с сосущей болью, Лелька поглядывала на его профиль с тонкими, поджатыми губами и ревниво отмечала себе, что вот с другими девчатами он шутит, пересмеивается…
Приз победителя
был — бесплатное катанье этим вечером на лодках. Ребята шумною толпою
шли к лодочной пристани у Яузского моста, кликали Лельку. Она их догнала. Юрка очутился возле.
— А я за тобою
шла, — думала, ты дома. Паршиво как-то на душе.
Пойдем ко мне,
будем чай
пить.
— Товарищи! Договор на соревнование — это не пустяки. Дело
идет не на-живо, а насмерть. Нужно на этом заострить внимание. И
будем стараться, товарищи, чтобы нам выйтить на хороший путь.
— А вы, комсомол, должны подхватить эти директивы, осознать их и развить всю свою творческую энергию, партия же вас не оставит и все время
будет идти с вами рука об руку.