Неточные совпадения
И поступили в комсомол. Я удрала из дому пятнадцати лет, как только кончила семилетку. Жизнь вихрем закрутила меня. Целый приключенческий роман можно бы написать из того,
что я переиспытала с пятнадцати лет до последнего года, когда поступила в МВТУ.
Кем я ни была: библиотекарем, бандитом, комиссаром здравоохранения, статистиком. И где я ни побывала: на Амуре, на Мурмане, в Голодной степи. Больше всего полюбила зной зауральских пустынь, хотя больше всего вынесла там страданий.
Это вообще. А в частности: обратно шли к станции медленно, уставшие. Я так устала идти на лыжах,
что предпочла их взять на плечо, а сама идти по дороге. Легкий скрип за моею спиною, торможение. Мы рядом. Лазарь. Я давно к нему приглядываюсь, —
кто он и
что он?
Тяжело было,
что нет ни от
кого помощи, я увидела,
что люди прячут свои естественные, сокровенные мысли как что-то нехорошее.
Музыка, выпитое вино, папироса, ласка любимого человека — все это настраивало на откровенность, хотя и страшно было то,
что она собиралась сказать. Ну
что ж! Ну и пускай! Отшатнется от нее, — очень надо! Ведь все,
что у нее с ним было, — это только э-к-с-п-е-р-и-м-е-н-т. Очень она
кого боится!
Знаю,
что в старые времена родители без ведома дочери сватали ее, за
кого хотели, жених до свадьбы даже ее не знал, потому называлась «невеста».
Помнишь ли ты меня, Марк, или таких много дурочек, которые идут на ласку, как рыбка на приманку? Вот вечный вопрос.
Кто бы ответил на него, я много бы дала. Кончено. Большая черная точка. Хорошо еще,
что нагрузка в сто процентов не дает времени на размышление.
Но — я не хочу, чтобы вы видели складку горечи у моих губ, моя гордость запрещает ее показывать. Мои милые товарищи-пролетарии! Все-таки трудно интеллигенту обломать себя, перестроиться, тщательно очиститься от всякой скверны и идти в ногу с лучшими партийцами. Нет-нет, да и споткнусь, а то и упаду, а потом встаю и иду снова.
Кто посмеет сказать,
что я не двигаюсь? Продолжайте верить в меня как в сильную, трудоспособную ленинку, а вот цену всему этому вы не узнаете.
— Работа в нашей ячейке — ни к черту не годная. Ты только речи говоришь да резолюции проводишь, а все у нас идет самотеком. Ребята такие,
что мы только компрометируем ленинский комсомол. Членских взносов не платят по два, по три года, девчата только о шелковых чулках думают, губы себе мажут, ребята хулиганят.
Кто самые первые хулиганы на все Богородское? Спирька Кочерыгин да Юрка Васин, — наши ребята. Надо таких всех пожестче брать в оборот. Не поддадутся — вон гнать.
— Вот
кто.
Кто любит и умеет трудиться,
кто понимает,
что в труде своем он строит самый настоящий социализм,
кто весь живет в общественной работе,
кто по-товарищески строит свои отношения к женщине.
Кто с революционным пылом расшибает не какие-нибудь там белые банды, а все старые устои нравственности, быта. Нет, это все нам скучно! А будь он круглый болван, которому даже «Огонек» трудно осилить, — если он мчится на коне и машет шашкой, то вот он! Любуйтесь все на него!
Товарищ Буераков скандалил,
что нет надзора за домработницей,
что ни с
кого он ничего не может спросить,
что жена и к обеду даже не приходит.
— Что-о? Вы знаете, с
кем вы разговариваете? Я рабочий!
Беспокойно и завистливо ощущалось,
что он знает и понимает больше,
чем говорит, и даже как будто больше того,
кого излагает.
—
Что «буде»? Я правильно говорю, я никого не боюсь, самому Калинину это самое скажу. Или вот такой параграф: в субботу и воскресенье спиртные напитки продавать запрещено. Это в
кого они наметились, понял ты? В рабочего же человека! Торговец там или интеллигент, — он и в будни может купить. А мы с тобою в будни на какие капиталы купим? Вот зато нам сейчас с тобою выпить захотелось, иди к Богобоязненному, целкаш лишний на бутылочку накинь.
— А тебе
что?!
Кто ты таков? Сопляк, пошел прочь, пока тебе соплей не утер!
— Да
кто вы такие? Уголовный розыск,
что ли?
—
Что ты говоришь? За
кого ты меня считаешь?
— Почему вы такой глупый,
что не знаете? Так я вам тогда скажу,
что с дезертиром рабочий класс не считается и увольняет за это.
Кто не хочет участвовать в нашем великом строительстве, того мы, рабочие, заставляем работать из-под палки там, где комаров много… Ну вот, суммируя обо всем вышесказанном, скажи мне: две судимости, шесть выговоров, три привода в милицию, — вот все это, вместе собранное: все это была ложь, или сам ты был виноват? Зря тебе все это припаяли?
— Правильно ты все это говорил, а слушать тебя было как-то… огорчительно. На тебя, я примечаю, какие-то особенные нужны слова, контрольные. Наши слова ты все и сам знаешь. — Он вздохнул. — Плохо, парень, то,
что слова-то наши ты знаешь, а вот пролетарских чувств наших не знаешь, даром,
что сам пролетарий… Ну, товарищи,
кто желает высказаться?
Желающих явилось больше
чем нужно. Ударная тройка отбирала тех,
кто был получше в работе. Необходимо было прикрепить к конвейеру и Басю: она и работница была прекрасная, и великолепный организатор в качестве члена тройки, — ее наметили бригадиром. Но Бася уже не работала на галошах. С большими усилиями, с вмешательством партийной ячейки удалось добиться, чтобы администрация временно освободила ее от хронометража.
И еще встал вопрос:
кого в групповые мастерицы? Важно, чтоб она была подходящая и опытная. Долго не могли наметить. Тогда Лелька предложила Матюхину, — мастерицу, у которой она обучалась работе при поступлении на завод. Как?! Старуху? Нужно, чтоб и мастерица была комсомолка!
Что же это будет за молодежный конвейер? Но у всех,
кто знал Матюхину, лица зацвели улыбками.
К заводским калиткам уж начинают сходиться работницы, хотя пустят на завод только еще через двадцать минут. У одной из калиток девчата с ударного конвейера. С каждой минутой их подбирается все больше. Взволнованно глядят,
кого еще нету. Очень беспокоятся. Первый пункт их обязательства — спустить опоздания и прогулы до нуля. А многие живут в городе, трамвай № 20 ходит редко, народу едет масса. Если не слишком нахален, ни за
что не вскочишь.
Бой разгорался. Падали убитые и раненые. Лелька руководила своим взводом, назначала отвечать тому,
кто, думала, лучше ответит. А украдкою все время наблюдала за Ведерниковым во вражеском взводе. Она было позвала его в свой отряд, но Ведерников холодно ответил,
что пойдет к Оське, и сейчас же от нее отвернулся. И теперь, с сосущей болью, Лелька поглядывала на его профиль с тонкими, поджатыми губами и ревниво отмечала себе,
что вот с другими девчатами он шутит, пересмеивается…
Они вспомнили,
что уже три недели Зины не было видно. Кто-то, помнилось, говорил,
что она захворала. Но никто даже не удосужился узнать —
чем. Захворала — и захворала. Ее заменили другою работницею.
— Стараемся, а дело все не выигрывается, хоть на канате вверх тащи! Хоть ты караул кричи! Резина в пузырях, а то вдруг щепа в ней, рожица никуда не годится. Сердца разрыв чуть не получаем, вот до
чего убиваемся! А контрольные комиссии у нас над каждыми концами… На
ком вину эту сорвать, не знаю, но надо бы кого-то под расстрел!
— Я напротив этого не спорю. А все эксплоатация еще больше прежнего. Тогда попы говорили: «Работай, надрывайся, тебе за это будет царствие небесное!» Ну, а в царствие-то это мало
кто уж верил. А сейчас ораторы говорят: «Работай, надрывайся, будет тебе за это социализм». А
что мне с твоего социализму? Я надорвусь, — много мне будет радости,
что внуки мои его дождутся?
— Вы забываетесь! Не знаете, с
кем говорите! Я — рабочий, понимаете вы это? А ты мне смеешь говорить,
что я ничего не делаю! Интеллигенция паршивая!
Ведерникову она ничего даже и не сообщит, — после того,
что он ей тогда сказал. А об Юрке, как об отце, не хотела и думать. Но
кто отец, она и сама наверное не могла бы сказать. И глупо, совсем ни к
чему, в душе пело удивленно-смеющееся слово «мать».
— А тогда
что ж: мы, понимашь, вас зовем в колхозы не из своей головы, вас зовет советская власть и партия Векапе. Коли не идете, значит, вы против советской власти. Ну, а уж этому не дивитесь:
кто против советской власти, тех она лишает голоса.
Нинка, не стучась, распахнула дверь и ворвалась к Лельке. Крепко расцеловались. Смеялись, расспрашивали, дивились,
что так близко друг от друга работают и не знали. Нинка видела в комнате две кровати, видела Ведерникова, сидящего на одной из них. Но об этом не спрашивала.
Кому какое дело?
Пообедали вместе. После обеда сидели под навесом двора, на снятой с колес телеге. Нинка рассказывала: от облисполкома была получена директива: тем,
кто вздумает выходить из колхоза, возвращать только одну треть имущества, а все остальное удерживать в пользу колхоза. Евстрат Метелкин привел к ней крестьян, Нинка им объяснила,
что такого закона нет. Они ее попросили им это написать.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «
Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! //
Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С
кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это
кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. //
Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? //
Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот,
кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «
Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.