Неточные совпадения
(Почерк Лельки.) — Над этим
нужно подумать. Мне это какою-то стороною тоже чертовски близко, только было запрятано очень глубоко в душе. Гм! Быть «великим шарлатаном». Это завлекательно. Но с этим вместе мы безумно любим наш комсомол. В этом трагедия.
Как жить без него и вне его? Ну что ж. Будем великими шарлатанами и экспериментаторами.
— Мы так нигде не сможем разговаривать,
как у меня. А нам с тобою о многом еще
нужно поговорить. Я чувствую, что у нас могут установиться великолепные товарищеские отношения. Ты мне очень интересна.
(Почерк Лельки.) — Знаешь, что? Во всяком случае, раньше нам обязательно еще
нужно будет с тобой иметь по ребенку. Это тоже ужасно интересно.
Как прижимается к тебе крохотное тельце,
как нежные губки сосут тебе грудь. И это испытаем, а тогда убьем себя.
(Из красного дневничка.) — Думала, что смогу говорить с ним задушевно. Но
как только увидала, такое горячее волнение охватило, так жадно и горестно потянуло к нему, так захотелось взять его милые руки и прижать к горящим щекам… Не
нужно было нам встречаться.
Настоящая классовая борьба. Наша сила — что мы действуем организованно и все,
как один. А профессора идут врозь. Даже не догадались, что всем до одного
нужно бы прийти на выборы и дать бой за своего кандидата.
Чтоб оставаться с тем взглядом на жизнь,
какой у меня есть,
нужно быть почти сверхчеловеком, а я только — глупая комсомолка, напрасно ждавшая от людей ответов не таких,
какие можно купить за пять копеек в любом книжном киоске.
Он,
как Лелька, уходит на производство и там получает то, что ему
нужно.
— Юрка, друг! Нам с тобой на гражданских фронтах
нужно бы сражаться, вот там мы с тобой показали бы, что за штука такая ленинский комсомол. Тогда винтовкой комсомол работал, а не языком трепал. Вот скажи мне сейчас Ленин али там
какой другой наш вождь: «Товарищ Спиридон Кочерыгин! Видишь — сто белогвардейцев с пулеметами? Пойдешь на них один?» Пошел бы! И всю бы эту нечисть расколошматил. И получил бы боевой орден Красного Знамени. Мы с тобой, Юра, категорические герои!
— Дурак
какой! Я вовсе этого не говорю. А говорю: самый великолепный герой может оказаться таким. А для нас выше храбреца и нет никого, его мы больше всех уважаем. Пора с этим кончить. И другие есть, которых
нужно гораздо больше уважать.
— Ой,
как у нас плохо с девчатами! Робкие
какие, — мнутся, молчат. Большую
нужно работу развернуть. И не с докладами. Доклады что, — скука! Всего больше пользы дают вопросы и прения. А они боятся. Ты больно скоро перестала их тянуть,
нужно было подольше приставать, пока не раскачаются. Знаешь, что? Давай так будем делать. Я нарочно стану задавать разные вопросы,
как будто сама не понимаю. Один задам, другой, третий. И буду стараться втягивать девчат.
— Очень хорошо сделала! Молодец девчонка!.. Ах, черт! Расстреляла бы всю эту сволочь. Вредители проклятые! — Вдруг рассмеялась. — Руки обожжены, значит, а бюллетеня не получила, — здорово!
Нужно потребовать от врача, чтобы сообщил о ней в завком.
Какой ее врач принимал?
—
Нужно будет вот что: переговорить в ячейке и встряхнуть хорошенько легкую нашу кавалерию.
Как всегда у нас: в прошлом году взялась за дело горячо, а потом совсем закисла.
Нужно ее двинуть на борьбу с пьянством, с лодырничеством и вредительством.
—
Нужно чем-нибудь развлечься. Скучно.
Как не выпить.
— Юрка, Юрка, глупая ты голова! Неужели и теперь не понимаешь?
Какая у нас может быть установка? Пойми, — только одна: все, что способствует приближению социализма, то хорошо. Что вредит, то — к черту, с тем
нужно бороться всеми силами, без пощады и без гнилых компромиссов. Ну а что, скажи: правильно поступает наша власть, когда борется с пьянством рабочих, когда запрещает продажу спиртных напитков?
— Ну, сейчас гудок. Бежать на работу. Вот что, Юрка. В штабе нашей легкой кавалерии я предложила такую штуку:
нужно повести решительную борьбу с прогульщиками. Прогулы дошли до четырнадцати процентов. Ты понимаешь,
как от этого падает производительность. И вот что мы надумали… С понедельника мы работаем в ночной смене, ты — тоже?
— Я пришла с тобою говорить
как с товарищем-революционером о твоем ошибочном поведении сегодня в цехе. А теперь вижу, что говорить нам с тобою не о чем. С тобою
нужно бороться
как с классовым врагом.
— Этого оставить так нельзя.
Нужно, понимаешь, вокруг этого дела чтобы забурлило общественное мнение. Чтоб широкие массы заинтересовались.
Какое наглое рвачество! И комсомолец еще! Я поговорю в партийной ячейке. Думаю, — нельзя ли устроить над ним общественный суд, товарищеский, чтобы закрутить это дело в самой гуще рабочих масс.
— Ну, товарищи, давай, оценивай.
Какое общественное мнение,
какой суд
нужно применить к этому парню?
— Ну, так
как же… Валентин Эльский? (Каждый раз весь зал начинал смеяться.) Дело-то твое, Валентин, выходит неважное.
Нужно будет тебе подумать над своею жизнью. Видал, сейчас на этом же твоем месте сидел парень, —
как, хорош? Оба вы не хотите думать о социалистическом строительстве и о пятилетке. Раньше был старый капитал, при котором один хозяин сидел в кабинете и над всем командовал…
— Правильно. Ну, я тебе сказал про старый быт, ты нам — про новый.
Какую же политику нам
нужно весть?
И еще встал вопрос: кого в групповые мастерицы? Важно, чтоб она была подходящая и опытная. Долго не могли наметить. Тогда Лелька предложила Матюхину, — мастерицу, у которой она обучалась работе при поступлении на завод.
Как?! Старуху?
Нужно, чтоб и мастерица была комсомолка! Что же это будет за молодежный конвейер? Но у всех, кто знал Матюхину, лица зацвели улыбками.
— Слушай, скажи, — что
нужно возразить Фрумкину на его утверждение, что у крестьянского труда нет этой…
Как ее? Ну, ты знаешь.
— Все деревня! — сурово отозвался Ведерников. — Сейчас ругался с ребятами в курилке. Вы для деревни забываете завод, для вас ваше хозяйство дороже завода. А они: «Ну да! А то
как же! Самое страдное время, мы рожь косили. Пусть штрафуют». — «Дело не в штрафе, а это заводу вредит, понимаете вы это дело?» — «Э! — говорят, — на
каком месте стоял, на том и будет стоять». Во-от! Что это за рабочие? Это чужаки, только оделись в рабочие блузы. Гнать
нужно таких с завода.
— Весною вы разыгрались, весело было на вас глядеть, да только недолго получал я это веселье. Сейчас же вы и скисли. А когда теперь гляжу,
как вы работаете, то откровенно скажу: не чувствую я, что вы ударницы. Вот когда талоны на материю получать, тогда — да! Тогда сразу я чувствую, что в этом деле вы ударницы. Вопрос теперь становится перед вами всерьез. Весною мы больше резвились, спички жгли для забавы, а теперь нам
нужно зачинать большой пожар на весь завод. Вот вам истина, от которой не уйдете.
Сговорились собраться через два дня втроем у Ведерникова. Но вдруг накануне Лиза Бровкина заболела тяжелой ангиной. А откладывать нельзя, — конференция на носу.
Нужно было обернуться вдвоем. Лелька смутилась, испугалась и обрадовалась,
как девочка-подросток, что ей одной придется идти к Ведерникову. Весь вечер она опять пробродила по лесу. Глубоко дышала, волновалась, жадно любовалась под мутным месяцем мелко запушенными снегом соснами, —
как будто напудренные мелом усы и ресницы рабочего мелового цеха.
Неточные совпадения
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, //
Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, //
Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не
нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и
нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Нужно знать, что Чичиков был самый благопристойный человек,
какой когда-либо существовал в свете.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему не
нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в
какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха сказала, что и не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.
Слова ли Чичикова были на этот раз так убедительны, или же расположение духа у Андрея Ивановича было как-то особенно настроено к откровенности, — он вздохнул и сказал, пустивши кверху трубочный дым: «На все
нужно родиться счастливцем, Павел Иванович», — и рассказал все,
как было, всю историю знакомства с генералом и разрыв.