Неточные совпадения
Дневник! Я расскажу тебе на ухо
то, что меня мучает: я б-о-ю-с-ь своей аудитории. Перед
тем как идти к ребятам, что-то жалобно сосет в груди. Я неплохо готовлюсь к занятиям,
днями и вечерами просиживаю в читальне Московского комитета, так что это не боязнь сорваться, не ответить на вопросы, а другое. Но что? Просто как-то неудобно: вот я, интеллигентка, поварилась в комсомоле, начиталась книг и иду учить рабочих ребят. Пробуждать в них классовое сознание. Правильно ли это?
(Почерк Лельки.) — Сейчас не хочется. А все-таки
дело не в товарищеских отношениях.
Дело в другом, — я тебе об этом скажу на ушко.
Дело в
том, что мы с тобою — красивые и, кажется, талантливые девчонки с такими толстыми косами, что их жалко обрезать, поэтому к нам льнут парни и ответственные работники.
— С шестнадцати лет я имею довольно твердое и полное мировоззрение. Я нашла истину, я определила свое положение во вселенной. Мои взгляды с точностью совпали с «Азбукой коммунизма» Бухарина и Преображенского [«Азбука коммунизма», популярное объяснение программы Российской коммунистической партии, авт. Н. И. Бухарин в соавторстве с Е. А. Преображенским. М.: Госиздат, 1919.] и вообще со всеми
теми взглядами, которые требуются от комсомолки. Но дело-то в
том…
30-го. — Мне радостно работать в комсомоле, эгоистически-хорошо. Радостно и потому, что на твоих глазах растет мощная организация смены старых бойцов, — но и потому, что, когда работаешь, шаг делается тверже, глаза смотрят прямее, и нет
той глупой застенчивости перед активом, которая так меня всегда злит, и в
то же время ничем ее из себя не выбьешь, если не работаешь. И еще: кипишь в
деле, пробиваешься вперед, — и нет времени думать о
том, что дымящеюся азотною кислотою непрерывно разъедает душу.
1 марта. — Вчера вызывали Шерстобитова на бюро, он все отрицал, но Темка и другие ребята на мои ловкие вопросы понемногу рассказали все его художества. На следующий
день,
то есть сегодня, хотели вызвать жену Шерстобитова и сказали ему это. Он вылетел бомбой из бюро, побежал домой, повесил петлю на гвоздь и хотел вешаться; так застала его жена, войдя из кухни. Тогда он с кухонным ножом выскочил на двор, но поцарапал слегка руку и бросил нож.
Нет
того, что зажигало бы изнутри, от чего бы душа замирала и рвалась вширь, как было с поколением, которое было перед нами, — счастливым поколением гражданской войны и великих
дел.
Совершенно бесплодным
делом займутся
те, которые будут стараться докопаться, насколько верно с действительностью изложены у автора описываемые события, и кто именно «выведен» у него под
тем или другим именем.
— Ну да! Скучно! Разве неправда? Говорим-говорим; резолюции всякие. Уж как надоело… Эх-ма!
То ли
дело было десять лет назад! Вот тогда жили люди!
— Не будет никакого. На
той неделе засиделся у меня товарищ по общественному
делу до поздней ночи. Полетели по коридору сплётки: с мужчинами ночует! А я им только смеюсь: «Это касается меня одной, если бы я даже оставалась с мужчиною на половой почве. Это даже мужа моего не касается».
Вечеринка была грандиозная, — первый опыт большой вечеринки для смычки комсомола с беспартийной рабочей молодежью. Повсюду двигались сплошные толпы девчат и парней. В зрительном зале должен был идти спектакль, а пока оратор из МГСПС [Московский городской совет профессиональных союзов.] скучно говорил о борьбе с пьянством, с жилищной нуждой и религией. Его мало слушали, ходили по залу, разговаривали. Председатель юнсекции
то и
дело вставал, стучал карандашиком по графину и безнадежно говорил...
Распределили. Лельке с Юркой достался район Миллионной улицы. Юрка, сначала веселый, вдруг опять почему-то стал мрачен. Лелька исподтишка приглядывалась к нему.
Делом женского самолюбия стало для нее — подчинить себе этого парня, заставить его радостно, с сознанием своей правоты исполнять
то, что сейчас — она видела — он исполнял с надсадом и отвращением.
Мне самое больное из
того, что я здесь вижу, — это
то, что ты сидишь как будто обвиняемый, что ты опускаешь голову и не смеешь взглянуть на мерзавцев, которые продают наше рабочее
дело, которые пытались проломить тебе голову за
то, что ты не хочешь их покрывать.
— Продолжать нечего, я все сказал. Только повторю
то, что сейчас говорила Лелька Ратникова. Ты, Юрка, как видно, хороший парень, а хороших
дел стыдишься, не понимаешь до сих пор
той истины, что прогульщик, все равно что и рвач, — не товарищ нам, а классовый враг, и с ним нужна — беспощадность!
— Та-ак… — Бася вынула свои записи. — Вот. Я твою работу подробно записала, как будто не заметила, что ты дурака валяешь. И выходит, что при такой работе, какую ты делал передо мною тогда, ты в
день отлакируешь никак не больше трехсот-четырехсот пар. Ты сам себя, Царапкин, обличил. Стыдись!
А кому, понимашь, сколько надобно на
дело,
тому столько и выдавать.
А если он вместо этого покупает шкаф с хорошим зеркалом или мягкую кровать,
то он — буржуй, изменник рабочему
делу!
Если над водою, сидя в лодке, держать зажженный факел,
то с разных мест, — из заводей, из-под коряг, из темных омутов, — отовсюду потянутся к свету всякие рыбы. Так из гущи рабочей молодежи завода «Красный витязь» потянулись на призыв ударной тройки
те, кому надоело вяло жить изо
дня в
день, ничем не горя, кому хотелось дружной работы, озаренной яркою целью, также и
те, кому хотелось выдвинуться, обратить на себя внимание.
Пошел Иванов искать Макаркина, сам пропал.
Тем временем пришел Макаркин. Сели ждать Иванова. Всю работу можно было бы сделать в два-три часа, но видно было, — они проработают весь
день.
Напрасно Ведерников, Бася и Лелька убеждали девчат, что
дело вовсе не в их победе, что если заразились соревнованием и старые работницы,
то это великолепно.
— Все деревня! — сурово отозвался Ведерников. — Сейчас ругался с ребятами в курилке. Вы для деревни забываете завод, для вас ваше хозяйство дороже завода. А они: «Ну да! А
то как же! Самое страдное время, мы рожь косили. Пусть штрафуют». — «
Дело не в штрафе, а это заводу вредит, понимаете вы это
дело?» — «Э! — говорят, — на каком месте стоял, на
том и будет стоять». Во-от! Что это за рабочие? Это чужаки, только оделись в рабочие блузы. Гнать нужно таких с завода.
— Весною вы разыгрались, весело было на вас глядеть, да только недолго получал я это веселье. Сейчас же вы и скисли. А когда теперь гляжу, как вы работаете,
то откровенно скажу: не чувствую я, что вы ударницы. Вот когда талоны на материю получать, тогда — да! Тогда сразу я чувствую, что в этом
деле вы ударницы. Вопрос теперь становится перед вами всерьез. Весною мы больше резвились, спички жгли для забавы, а теперь нам нужно зачинать большой пожар на весь завод. Вот вам истина, от которой не уйдете.
— Прошу слова! — и заговорил: — Товарищи! Я вижу, что инженеру Голосовкеру нет
дела до производства и до строительства социализма! Поэтому он и ведет саботаж всякому улучшению и всякому снижению себестоимости. Какая бы этому могла быть причина? Вот мы все время в газетах читаем —
то там окажется спец-вредитель,
то там. Не из этих ли он спецов, которые тайно только и думают о
том, чтобы всовывать палки в колеса нашего строительства?
— Стараемся, а
дело все не выигрывается, хоть на канате вверх тащи! Хоть ты караул кричи! Резина в пузырях, а
то вдруг щепа в ней, рожица никуда не годится. Сердца разрыв чуть не получаем, вот до чего убиваемся! А контрольные комиссии у нас над каждыми концами… На ком вину эту сорвать, не знаю, но надо бы кого-то под расстрел!
По
тем или другим мотивам активно участвовало в соревновании, вело массу вперед — ну, человек четыреста-пятьсот. Это — на шесть тысяч рабочих завода. Были тут и настоящие энтузиасты разного типа, всею душою жившие в
деле, как Гриша Камышов, Ведерников, Матюхина, Ногаева, Бася. Были смешные шовинисты-самохвалы, как Ромка, карьеристы-фразеры, как Оська Головастов. Были партийцы, шедшие только по долгу дисциплины. Прельщали многих обещанные премии, других — помещение в газетах портретов и восхвалений.
Вышла Лелька из столовой. Захотелось ей пройтись. Осенние
дни все стояли солнечные и сухие. Солнышко ласково грело. Неприятный осадок был в душе от всего, что говорил инженер Сердюков; хотелось встряхнуться, всполоснуть душу, смыть осадок. Так все трезво, так все сухо. Так буднично и серо становится, так смешно становится чем-нибудь увлекаться. Даже Буераков — и
тот давал душе больше подъема, чем этот насмешливый, до самого нутра трезвый человек, более, однако, нужный для завода, чем тысяча Буераковых.
Все
дело в
том, как поглядеть.
Лелька рассказывала, и помимо ее воли, как всегда в таких рассказах, все выходило глаже, завлекательней и ярче, чем было на самом
деле, Нинка жадно слушала. Лелька с радостью почувствовала: Нинка горит
тем же восторгом, как и сама она.
Одиноко было и грустно в душе Лельки. Но это она знала: пусть больно, пусть душа разрывается, — кому может быть до этого
дело в
той напряженной работе, которая шла кругом? И Лелька ни с кем не делилась переживаниями. Зачем лезть к другим со своими упадочными, индивидуалистическими настроениями?
— Товарищи! Да ведь и без машин… Вы подумайте только: чем каждому на своей полоске,
то ли
дело — все люди, все лошади дружно будут убирать общие поля!
Организовали весь комсомол окрестных деревень. Комсомольские бригады сплачивали бедняков, обобществляли весь рабочий и продуктовый скот. Работали
день и ночь. Из района и округа
то и
дело приходили настойчивые приказы: «Нажимай на сплошную»,
то есть на сплошную коллективизацию.
Уныние и угрюмость повисли над деревнями. Походка у мужиков стала особенная: ходили, волоча ноги, с опущенными вперед плечами и понурыми головами. Часами неподвижно сидели и тяжело о чем-то думали. И каждый
день новые приходили записываться в колхоз. А перед
тем резали весь свой скот.
— Граждане! Долго будет тут эта болтовня? Объясняют вам, — вопрос стоит во всесоюзном масштабе, вопрос стоит о социалистическом строительстве. Поняли вы это
дело? И власть вам тут не уступит, она вас заставит поступить по-нужному. Поэтому предлагаю вам голосовать добровольно. А кто хочет идти против, на
того есть Соловки, есть Нарым, а может, кое-что и еще посоленее. Это имейте в виду!
— Лелька! — Задыхался и со страданием смотрел на нее. — Выходит, можно было вас и не слушать… Можно было… п-плюнуть вам в бандитские ваши рожи! Ведь я с
тех самых
дней весь спокой потерял. Целиком и полностью! Вполне категорически! Каждую ночь его вижу… Бежит босой по снегу: «Дяденька! Отдай валенки!..» А ты, гадюка, смотрела, и ничего у тебя в душе не тронулось?