Неточные совпадения
Дорогой мой товарищ, вы должны справиться, и не средне, а очень хорошо, должны уметь
быть агитатором и пропагандистом, должны суметь подойти к рабочим ребятам, взять от них все лучшее и
дать им все лучшее свое. А еще нужно забыть себя, забыть слово «я», раствориться в массе и думать «мы».
Но вы, товарищ, — почему вы так вспыхнули, когда его неожиданно увидели? Нужно
будет зазвать его к себе, вообще
дать понять, что мне приятно его видеть.
Это
было острое отравление бензином новенькой работницы. Широко открыли фрамуги, положили Лельку на кушетку, лекарская помощница расстегнула у девушки бюстгальтер,
давала ей нюхать нашатырный спирт.
— Дайте-ка билетик. Надоело без билета ехать. — И прибавил утешающе: — К концу пятилетки мы вам тут в трамвае будочку устроим, вам тогда не так
будет беспокойно.
— Бывает, воротится герой с подвигов своих, и оказывается: ни к чертям он больше ни на что не годен. Работать не любит,
выпить первый мастер. Рад при случае взятку взять. Жену бьет. К женщине отношение такое, что в лицо тебе заглянет — так бы и
дала ему в рожу его… широконосую! — неожиданно прибавила она с озлоблением, поведя взглядом на Спирьку.
— Ой, как у нас плохо с девчатами! Робкие какие, — мнутся, молчат. Большую нужно работу развернуть. И не с докладами. Доклады что, — скука! Всего больше пользы
дают вопросы и прения. А они боятся. Ты больно скоро перестала их тянуть, нужно
было подольше приставать, пока не раскачаются. Знаешь, что?
Давай так
будем делать. Я нарочно стану задавать разные вопросы, как будто сама не понимаю. Один задам, другой, третий. И
буду стараться втягивать девчат.
— Что ж я теперь делать
буду? Работать не могу, бюллетеня не
дали… У-у, сука подлая, подглядчица! Шпионка! Глаза бы таким вырывать с самым корнем!
— Нам этого мало. Мы, конечно, можем выгнать тебя с завода и закатать на принудительные работы. Но нам от этого никакой сладости не
будет. Я бы тебя призвал исправиться, стать парнем на ять, подучиться, узнать, что такое пятилетка. Ты мог бы
быть первым на заводе, ведь ты — парень молодой, красота смотреть, господь тебя, если бы он существовал, наградил мускулатурной силой… Что ты обо всем етим подумакиваешь?
Даешь нам слово исправиться?
— Сознаю свою вину и говорю это открыто, по-большевистски. Признаюсь, что нарочно замедлял работу при наблюдении хронометражистки. Я понял свою ошибку и
даю слово честного комсомольца раз навсегда исправиться! И если мне
будет осуждение, признаю, что я его заслужил.
Старые работницы посмеивались на эти хвалебные статейки и на самохвальные плакаты, которые молодежь вывешивала о своей работе. Но смеяться
было нечего. Дневная норма выработки для одного конвейера — 1600 пар. Молодежный конвейер день за днем стал
давать на семьдесят пар больше. Радовались и торжествовали. Старые работницы уже не посмеивались, а смотрели враждебно.
Спрашивали: на сколько вырастет за пятилетку наш транспорт, сколько миллиардов киловатт-часов
будет давать страна в конце пятилетки. Девушка из отряда Оськи ответила, серьезно глядя...
— Подождите, подождите,
дайте подумать! Да! Главное, значит, что трудно
будет с орудиями производства, капиталистические страны
будут мало помогать, то
есть, значит, мало
будут стараться прийти на помощь. А у нас у самих, — он сморщился, припоминая трудное слово, — у нас… технико-экономическая отсталость страны.
В конце мая
было общее производственное совещание. Оно тоже
дало мало утешительного.
С изумлением и восторгом следила Лелька за искусной, тонкой работой, которая началась. Это
была чудеснейшая, ничем не заменимая организация, — партийная рядом с государственной. Государство могло только предписывать и приказывать снаружи. Оно наметило пятилетку,
дало определенные задания. Партия же тысячами щупалец вбуравливалась отовсюду в самую толщу рабочей массы, будила ее, шевелила, раззадоривала и поднимала на исполнение задач, которые ставило перед классом государство.
Закрытое собрание комсомольского актива. Выступил с энергичным словом новый секретарь заводского партийного комитета Алехин (летом партийная и комсомольская ячейки завода
были преобразованы в комитеты). Он
был краток; охарактеризовал положение на заводе и
дал общие директивы.
А вот
давайте все, кто тут
есть, — вступим в ударные бригады завтра же!
Везде — в призывных речах, на плакатах, в газетных статьях — показывалось и доказывалось, что самая
суть работы теперь в корень изменилась: работать нужно не для того, чтобы иметь пропитание и одежду, не для того даже, чтобы
дать рынку нужные товары; а главное тут — перед рабочим классом стоит великая до головокружения задача перестроить весь мир на новый манер, и для этого ничего не должно жалеть и никого не должно щадить.
Прорыв блестяще
был ликвидирован. В октябре завод с гордостью рапортовал об этом Центральному комитету партии. Заполнена
была недовыработка за июль — август, и теперь ровным темпом завод
давал 59 тысяч пар галош, — на две тысячи больше, чем
было намечено планом.
Вышла Лелька из столовой. Захотелось ей пройтись. Осенние дни все стояли солнечные и сухие. Солнышко ласково грело. Неприятный осадок
был в душе от всего, что говорил инженер Сердюков; хотелось встряхнуться, всполоснуть душу, смыть осадок. Так все трезво, так все сухо. Так буднично и серо становится, так смешно становится чем-нибудь увлекаться. Даже Буераков — и тот
давал душе больше подъема, чем этот насмешливый, до самого нутра трезвый человек, более, однако, нужный для завода, чем тысяча Буераковых.
Вглядываясь в любимую со страдающим желанием, он с удивлением спрашивал себя: да неужели
было, что она с мерцающими из-под ресниц глазами
давала горячо ласкать себя, жарко целовала вот этими строгими губами?
— Ребята,
давайте пока
петь.
— Владимир Ильич
давал характеристику, которая примерно характеризуется так: ставьте на все места молодых, — они смелее, независимее, энергичнее стариков…
Давайте, товарищи, оправдаем эту истину.
Будем строить новый мир,
будем рушить законы, быт, людей, вещи, — все, что путается в ногах. Да здравствует комсомол! Да здравствует партия! Да здравствует Третий интернационал!
Говорил очень долго. По всему залу шли разговоры. Председатель несколько раз
давал предупредительный звонок. Докладчик глядел на часы в браслете, отвечал: «Я сейчас!» и все сыпал в аудиторию сухие, лишенные одушевления слова. Самодовольно-длинные и зевотно-скучные доклады
были привычным злом всех торжеств, и их терпеливо выносили, как выносят длинную очередь в кино с интересной фильмой: ничего не поделаешь, без этого нельзя.
— Дай-ка воды
выпить. Похолоднее. Из крана.
— Товарищи,
давайте условимся:
будем потише.
Есть, к сожалению, и среди партийцев люди, которых кашей не корми, а
дай им побольше наболтать разных красивых слов.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что
было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни
дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Тут
был на эпиграммы падкий, // На всё сердитый господин: // На чай хозяйский слишком сладкий, // На плоскость
дам, на тон мужчин, // На толки про роман туманный, // На вензель, двум сестрицам данный, // На ложь журналов, на войну, // На снег и на свою жену. //……………………………………
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он
дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Служив отлично-благородно, // Долгами жил его отец, //
Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок
был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил.