— Надобно, чтоб бутылка была пятьдесят копеек, чтобы
было где с приятелем выпить и закусить. Дома что? Только во вкус придешь — жена за рукав: «Буде!» Какое удовольствие? Пивных, — и тех поблизости нету, — запрещены в рабочих районах. За Сокольничный круг поезжай, чтоб пивнушку найти. Это называется: диктаторство пролетариата! Буржуям: пожалуйте, вот вам пивная! А рабочему: нет, товарищ, твой нос до этого не дорос!..
Неточные совпадения
И поступили в комсомол. Я удрала из дому пятнадцати лет, как только кончила семилетку. Жизнь вихрем закрутила меня. Целый приключенческий роман можно бы написать из того, что я переиспытала с пятнадцати лет до последнего года, когда поступила в МВТУ. Кем я ни
была: библиотекарем, бандитом, комиссаром здравоохранения, статистиком. И
где я ни побывала: на Амуре, на Мурмане, в Голодной степи. Больше всего полюбила зной зауральских пустынь, хотя больше всего вынесла там страданий.
И я думаю:
где это, у кого
есть уже такая совсем полная истина?
Днем обегала все организации Хамовнического района [Теперь Ленинский район г. Москвы.] и не нашла Володьки Черновалова, хотя он
был там,
где я его искала, но очень быстро прошвырнулся.
Гости расспрашивали, чего запоздала,
где сейчас
была. Дарья Андреевна неохотно ответила, что делала общественную работу.
Юрка, не стучась, открыл соседнюю дверь, — Лелька хотела его остановить, чтоб постучал, да не успела. Спирька в очень грязной нижней рубашке сидел на стуле, положив ногу на колено, и тренькал на мандолине. Волосы
были взлохмаченные, лицо помятое. На лбу и на носу чернели подсохшие порезы, — как он тогда на вечеринке упал пьяный в оконные рамы. Воздух в комнате
был такой, какой бывает там,
где много курят и никогда не проветривают.
Бася подошла к столам,
где рядом работали Спирька и Царапкин. Спирька оглядел ее наглыми глазами. Бася от него отвернулась. Достала карандаш, положила секундомер на край стола и начала наблюдать работу Царапкина. Царапкин медленно снимал колодку, медленно макал ее в лак и старательнейше обмазывал рукою бордюр. Бася начала
было записывать его движения, — безнадежно опустила папку и спросила...
— Почему вы такой глупый, что не знаете? Так я вам тогда скажу, что с дезертиром рабочий класс не считается и увольняет за это. Кто не хочет участвовать в нашем великом строительстве, того мы, рабочие, заставляем работать из-под палки там,
где комаров много… Ну вот, суммируя обо всем вышесказанном, скажи мне: две судимости, шесть выговоров, три привода в милицию, — вот все это, вместе собранное: все это
была ложь, или сам ты
был виноват? Зря тебе все это припаяли?
Лелька работала на конвейере,
где мастерицей
была ее старая знакомая Матюхина.
А с Лелькой отношения у него все оставались трудными. За беззлобное свое остроумие, за безутратную веселость, за блеск улыбки он большим успехом пользовался у девчат; одной даже платил алименты. Романы кончались различно, но это
было у всех одинаково: когда ухаживания увенчивались желанным концом, отношения становились простыми и само собою разумеющимися. Вопрос
был только:
где и как встречаться наедине? При жилищных трудностях это
было нелегко.
Ведерников ее поджидал. Она с любопытством оглядела украдкой его комнату.
Было грязновато и неуютно, как всегда у мужчин,
где не проходит по вещам женская рука. Мебели почти нет. Портрет Ленина на стене, груда учебников на этажерке. Ведерников сидел за некрашеным столом, чертил в тетрадке фигуры.
— А станешь сообща так работать, как на себя? Может, у вас
где такие
есть люди, а у нас таких не бывает.
Юрка, наморщившись, совал валенки в холщовый мешок,
где уже много
было валенок и сапогов.
Нам должно было спускаться еще верст пять по обледеневшим скалам и топкому снегу, чтоб достигнуть станции Коби. Лошади измучились, мы продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. «И ты, изгнанница, — думал я, — плачешь о своих широких, раздольных степях! Там
есть где развернуть холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно, как орлу, который с криком бьется о решетку железной своей клетки».
Он поскачет сломя голову в Обломовку, наскоро сделает все нужные распоряжения, многое забудет, не сумеет, все кое-как, и поскачет обратно, и вдруг узнает, что не надо было скакать — что есть дом, сад и павильон с видом, что
есть где жить и без его Обломовки…
Дальнейшее тридцатиоднодневное плавание по Индийскому океану было довольно однообразно. Начало мая не лучше, как у нас: небо постоянно облачно; редко проглядывало солнце. Ни тепло, ни холодно. Некоторые, однако ж, оделись в суконные платья — и умно сделали. Я упрямился, ходил в летнем, зато у меня не раз схватывало зубы и висок. Ожидали зюйд-вестовых ветров и громадного волнения, которому
было где разгуляться в огромном бассейне, чистом от самого полюса; но ветры стояли нордовые и все-таки благоприятные.
Неточные совпадения
Хлестаков. Скажите, пожалуйста, нет ли у вас каких-нибудь развлечений, обществ,
где бы можно
было, например, поиграть в карты?
Бобчинский. Возле будки,
где продаются пироги. Да, встретившись с Петром Ивановичем, и говорю ему: «Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного письма?» А Петр Иванович уж услыхали об этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю, за чем-то
была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Городничий. Ступай на улицу… или нет, постой! Ступай принеси… Да другие-то
где? неужели ты только один? Ведь я приказывал, чтобы и Прохоров
был здесь.
Где Прохоров?
Осип. Да
где ж ему
быть, табаку? Вы четвертого дня последнее выкурили.
Так вот как, Анна Андреевна, а? Как же мы теперь,
где будем жить? здесь или в Питере?