Неточные совпадения
Бои становились чаще, кровопролитнее; кровавый туман окутывал далекую Маньчжурию. Взрывы, огненные дожди из снарядов, волчьи ямы и проволочные заграждения, трупы, трупы, трупы, — за
тысячи верст через газетные листы как будто доносился запах растерзанного и обожженного человеческого мяса, призрак какой-то огромной, еще невиданной в
мире бойни.
Наши офицеры смотрели на будущее радостно. Они говорили, что в войне наступает перелом, победа русских несомненна, и нашему корпусу навряд ли даже придется быть в деле: мы там нужны только, как сорок
тысяч лишних штыков при заключении
мира.
Настроение армии было мрачное и угрюмое. В победу мало кто верил. Офицеры бодрились, высчитывали, на сколько
тысяч штыков увеличивается в месяц наша армия, надеялись на балтийскую эскадру, на Порт-Артур… Порт-Артур сдался. Освободившаяся армия Ноги двинулась на соединение с Оямой. Настроение падало все больше, хотелось
мира, но офицеры говорили...
Рассчитали, что если начать бой по всему фронту, то придется уложить сотни
тысяч людей без всякого результата, — и начали переговоры о
мире.
После смотра Линевич дал, для распределения между наиболее отличившимися солдатами, по 800 Георгиев на каждый корпус. Шутники объясняли это пожалование тем, что Линевич не ждал
мира, заказал двадцать
тысяч Георгиев и теперь не знает, куда их девать.
По великому сибирскому пути, на протяжении
тысяч верст, медленно двигался огромный, мутно-пьяный, безначально-бунтовской поток. Поток этот, полный слепой и дикой жажды разрушения, двигался в берегах какого-то совсем другого
мира. В этом другом
мире тоже была великая жажда разрушения, но над нею царила светлая мысль, она питалась широкими, творческими целями. Был ясно сознанный враг, был героический душевный подъем.
Фернандо // Отдашь!.. ты верно содрогнешься // Пред тем, что я предпринял. А! Соррини! // Она моя… и честь ее моя. // Когда б ты дал мне
тысячу миров // За эту девушку… я б их отвергнул все! // Не принуждай меня, не принуждай // К убийству.
Неточные совпадения
— На вот, я тебе подарю, не хочешь ли? — прибавил он. — Что с нее взять? Дом, что ли, с огородишком? И
тысячи не дадут: он весь разваливается. Да что я, нехристь, что ли, какой? По
миру ее пустить с ребятишками?
«Джакобы Саназары» писаны для них:
тысячи раз изображенная борьба непризнанного таланта с людьми, с целым
миром потрясает их до дна души…
— Ба, — сказал Дронов. — Ничего чрезвычайного — нет. Человек умер. Сегодня в этом городе, наверное, сотни людей умрут, в России — сотни
тысяч, в
мире — миллионы. И — никому, никого не жалко… Ты лучше спроси-ка у смотрителя водки, — предложил он.
Странно было видеть, что судьбы
мира решают два десятка русских интеллигентов, живущих в захолустном городке среди семидесяти
тысяч обывателей, для которых
мир был ограничен пределами их мелких интересов.
— Клим Иванович — газету нужно! Большую демо-кра-ти-че-скую газету. Жив быть не хочу, а газета будет. Уговаривал Семидубова — наиграй мне двести
тысяч — прославлю во всем
мире. Он — мычит, черт его дери. Но — чувствую — колеблется.