Неточные совпадения
Из-за чего эта война? Никто не знал. Полгода тянулись чуждые всем переговоры об очищении русскими Маньчжурии, тучи скоплялись все гуще, пахло грозою. Наши правители с дразнящею медлительностью колебали
на весах чаши войны и
мира. И вот Япония решительно бросила свой жребий
на чашу войны.
Телеграммы с театра войны снова и снова приносили известия о крупных успехах японцев и о лихих разведках хорунжего Иванова или корнета Петрова. Газеты писали, что победы японцев
на море неудивительны, — японцы природные моряки; но теперь, когда война перешла
на сушу, дело пойдет совсем иначе. Сообщалось, что у японцев нет больше ни денег, ни людей, что под ружье призваны шестнадцатилетние мальчики и старики. Куропаткин спокойно и грозно заявил, что
мир будет заключен только в Токио.
Наши офицеры смотрели
на будущее радостно. Они говорили, что в войне наступает перелом, победа русских несомненна, и нашему корпусу навряд ли даже придется быть в деле: мы там нужны только, как сорок тысяч лишних штыков при заключении
мира.
Впоследствии мы узнали его ближе: аптека была для него как будто центральным механизмом
мира, в ее священном ходе ничего нельзя было изменить ни
на волос.
Интенданты были очень горды, что опоздали с ними всего
на месяц: в русско-турецкую войну полушубки прибыли в армию только в мае [Впрочем, как впоследствии выяснилось, особенно гордиться было нечего: большое количество полушубков пришло в армию даже не в мае, а через год после заключения
мира. «Новое Время» сообщало в ноябре 1906 года: «В Харбин за последнее время продолжают прибывать как отдельные вагоны, так и целые поезда грузов интендантского ведомства, состоящих главным образом из теплой одежды.
Дерзкий был за это переведен в полк. Для побывавшего
на войне врача не анекдотом, а вполне вероятным фактом, вытекающим из самой сути царивших отношений, представляется случай, о котором рассказывает д-р М. Л. Хейсин в «
Мире Божьем» (1906, № 6); инспектор В., обходя госпиталь, спросил у ординатора...
Настроение армии было мрачное и угрюмое. В победу мало кто верил. Офицеры бодрились, высчитывали,
на сколько тысяч штыков увеличивается в месяц наша армия, надеялись
на балтийскую эскадру,
на Порт-Артур… Порт-Артур сдался. Освободившаяся армия Ноги двинулась
на соединение с Оямой. Настроение падало все больше, хотелось
мира, но офицеры говорили...
Немирович-Данченко сообщает, что однажды, в частной беседе, Куропаткин сказал: «Да, приходится признать, что в настоящее время войны ведутся не правительствами, а народами». Признать это приходилось всякому, имеющему глаза и уши. Времена, когда русская «святая скотинка» карабкалась вслед за Суворовым
на Альпы, изумляя
мир своим бессмысленным геройством, — времена эти прошли безвозвратно.
Солдаты только и жили, что ожиданием
мира. Ожидание было страстное, напряженное, с какою-то почти мистическою верою в близость этого желанного, все не приходящего «замирения». Чуть где
на стоянке раздастся «ура!» — солдаты всех окрестных частей встрепенутся и взволнованно спрашивают...
Пошел я в палату. Раненые оживленно говорили и расспрашивали о предсказании кромца. Быстрее света, ворвавшегося в тьму, предсказание распространилось по всей нашей армии. В окопах, в землянках,
на биваках у костров, — везде солдаты с радостными лицами говорили о возвещенной близости замирения. Начальство всполошилось. Прошел слух, что тех, кто станет разговаривать о
мире, будут вешать.
— Одна. — Она ответила голосом, как будто из другого
мира. Глаза смотрели неподвижно, — огромные, темные, средь темных кругов. — Вы знаете, я заказала в Мукдене гроб и хотела сдать его
на поезд, отвезти в Россию… Гроб не поспел, так
на поезд не приняли… Не приняли… Станцию уже бросали.
Подобно офицерам, и солдаты каждый свой шаг начинали считать достойным награды. В конце года, уже после заключения
мира, наши госпитали были расформированы, и команды отправлены в полки. Солдаты уходили, сильно пьяные, был жестокий мороз, один свалился
на дороге и заснул. Его товарищ воротился за полверсты назад и сказал, чтобы пьяного подобрали. Назавтра он является к главному врачу и требует, чтоб его представили к медали «за спасение погибавшего».
Сел
на дворе
на ящик, посасывая свой аршинный чубук. Из боковой фанзы с поднятыми верхними рамами окон доносились возгласы и пение, — у нас служили всенощную. Слышны были странные моления о страждущих, о
мире всего
мира… Старик с любопытством прислушивался.
Телеграммы шли все самые противоречивые: одна — за
мир, другая — за войну. Окончательное заседание постоянно отсрочивалось. Вдруг приносилась весть: «
Мир заключен!» Оказывалось, неправда. Наконец, полетели черные, зловещие телеграммы: Витте не соглашается ни
на какие уступки, ему уже взято место
на пароходе, консультант профессор Мартенс упаковывает свои чемоданы… Прошел слух, что командующие армиями съехались к Линевичу
на военный совет, что
на днях готовится наступление.
Рассказывают, когда в Харбине была получена телеграмма о
мире, шел дождь. В одном ресторане офицер обратился к присутствовавшим, указывая
на густо сыпавшиеся с неба капли...
— Спешат все дополучить награды, которых не успели получить. Как только
мир будет ратификован, — конец: командующие армиями теряют право собственною властью давать ордена… Вы бы посмотрели, что делается, — ни одного теперь генерала не застанешь дома, все торчат
на передовых позициях.
Мир был ратифирован. В середине октября войска пошли
на север,
на зимние стоянки. Наш корпус стал около станции Куанчендзы.
После смотра Линевич дал, для распределения между наиболее отличившимися солдатами, по 800 Георгиев
на каждый корпус. Шутники объясняли это пожалование тем, что Линевич не ждал
мира, заказал двадцать тысяч Георгиев и теперь не знает, куда их девать.
По великому сибирскому пути,
на протяжении тысяч верст, медленно двигался огромный, мутно-пьяный, безначально-бунтовской поток. Поток этот, полный слепой и дикой жажды разрушения, двигался в берегах какого-то совсем другого
мира. В этом другом
мире тоже была великая жажда разрушения, но над нею царила светлая мысль, она питалась широкими, творческими целями. Был ясно сознанный враг, был героический душевный подъем.
Неточные совпадения
Но я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала
на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может,
на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы!
на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из
мира вытеснят и нас!
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот
на чем вертится
мир!
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв
на время всё
на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.