— Доктор, голубчик! Дорогой! — в экстазе твердила мать. — Вы понимаете ли,
что вы для меня сделали?.. Нет, вы не поймете!.. Господи, как мне вам сказать?.. Когда я буду умирать, у меня в голове один вы будете! Вы не знаете, я дала обет Скорбящей Божьей Матери… Как мне вас отблагодарить, я навеки ваша должница неоплатная!.. Доктор!.. Простите…
Неточные совпадения
—
Вы что тут делаете, а? — вдруг раздался в дверях задыхающийся голос.
— Ребят здесь свежуете, а?! — кричал тот с каким-то плачущим воем, судорожно топчась на месте и тряся сжатыми кулаками. —
Вы что с моей девочкой исделали?
— Ну, это тоже пустяки, — сказал профессор. — Больше нигде нет? Скажите вашему доктору,
что у
вас нет ничего серьезного.
— Совершенно верно. Но ответьте мне вот на
что: если бы
вам предстояло нечто подобное, — только представьте себе это ясно, — пошли ли бы
вы к нам?
Как этот диагноз ни будь тонок, все-таки по существу дела он сводится лишь к мольеровскому: «Они
вам скажут по-латыни,
что ваша дочь больна».
— Ну, вот, я очень рада! — удовлетворенно произнесла больная. —
Вы, значит, стоите на высоте науки; откровенно говоря, я гораздо больше верю молодым врачам,
чем всем этим «известностям»: те все перезабыли и только стараются гипнотизировать нас своей известностью.
— Вот, доктор,
вы говорили,
что скоро все пройдет, — сказала она. — У меня все не проходит, а, напротив, становится все хуже. Такие страшные боли, — господи! Я и не думала,
что возможны такие страдания!
— Ну, кажется, наконец начинаю поправляться! — сказала она. — Уж надоела же я
вам, доктор, — признайтесь! Такая нетерпеливая, просто срам! Уж меня муж и то стыдит… Скажите, теперь можно надеяться,
что пойдет на выздоровление?
«
Вы говорите, — писал недавно умерший знаменитый французский хирург Пэан, —
вы говорите,
что к людям можно применять только те средства, которые были предварительно испытаны на людях; но ведь это — положение, опровергающее само себя; если бы, к своему несчастию, медицина вздумала следовать ему, то она осудила бы себя на самый прямолинейный эмпиризм, на самую догматическую традицию.
— Странное дело,
что же
вам мешает составить завещание? — сказал я. — Непосредственной опасности нет, но мало ли
что может случиться! Пойдете по улице, —
вас конка задавит. Всегда лучше сделать завещание заблаговременно.
Если бы
вы могли пробежать полный список операций, считаемых «малыми»,
вы нашли бы,
что каждый опытный хирург или имел в своей собственной практике, или видел у других один или несколько смертельных исходов при всякой из этих операций.
— Я
вас попрошу беспрекословно исполнять,
что я назначаю, — категорически заявляю я. — Только в таком случае я и могу вести лечение.
—
Что болит у
вас? — спросил я.
— Доктор, он не умирает? — сдавленным от ужаса голосом спрашивает мать. — Доктор, голубчик! Я сумасшедшая, простите меня…
Что я хотела сказать?.. Правда, ведь
вы все сделаете?
Вы мне спасете Володю?
— Прямо не понимаю!..
Что такое, господи!.. Она — жена моего товарища; я у них живу в нахлебниках… Вечером приехала с мужем из гостей, шутила, смеялась. А сейчас муж будит меня, говорит: помирает; послал за
вами… Отчего это случилось, положительно не могу определить!
— Ради бога, доктор, простите!.. Мне так неловко,
что я заставил
вас ждать! Совсем из головы вон. Знаете, такая масса дел, — то, другое, — поневоле иной раз забудешь! Пожалуйста, простите, — виноват!
Я согласился,
что это очень нехорошо. Осмотрел мальчика, назначил лечение, ухожу. Мать провожает меня, благодарит и… ничего! Пожала руку, «очень
вам благодарна», — только и всего. Дня через три является снова звать меня.
— Как
вы слышали, на суде было с несомненностью доказано,
что я беден и не имел средств заплатить врачу;
вы легко догадаетесь,
что мне нужно не только лечиться, но и есть; дети мои тоже голодают… Потрудитесь дать мне рубля два-три.
— Нет-с, я не прошу, а требую, и не какого-нибудь пятачка, а по крайней мере рубля два-три. Визит врача стоит около этого, а
вы видели,
что с ним сделали за то,
что он отказал мне в помощи, — и
вы сами рукоплескали его осуждению. Если
вы мне не дадите трех рублей, то я и
вас посажу на скамью подсудимых.
—
Вы простите, доктор,
что обеспокоил
вас! — сказал мужчина, быстро поднимаясь мне навстречу и протягивая руку. — Дело у меня известное — туберкулез и вследствие этого кровохаркание. Да вот, очень уж жена пристала, непременно чтоб доктор приехал…
Ударюсь об заклад, что вздор; // И если б не к лицу, не нужно перевязки; // А то не вздор,
что вам не избежать огласки: // На смех, того гляди, подымет Чацкий вас; // И Скалозуб как свой хохол закру́тит, // Расскажет обморок, прибавит сто прикрас; // Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной //
Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой //
Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред
вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда
вы удалились, // Весны моей златые дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей //
Вы легкомыслия страстей?
Стремит Онегин?
Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.