Неточные совпадения
Близкие, дорогие мне
люди стали в моих глазах как-то двоиться; эта девушка, — в ней столько оригинального и славного,
от ее присутствия на душе становится хорошо и светло, а между тем все, составляющее ее, мне хорошо известно, и ничего в ней нет особенного: на ее мозге те же извилины, что и на сотнях виденных мною мозгов, мускулы ее так же насквозь пропитаны жиром, который делает столь неприятным препарирование женских трупов, и вообще в ней нет решительно ничего привлекательного и поэтического.
Ужасно было не только то, что существуют подобные муки; еще ужаснее было то, как легко они приобретаются, как мало гарантирован
от них самый здоровый
человек.
С новым и странным чувством я приглядывался к окружавшим меня
людям, и меня все больше поражало, как мало среди них здоровых; почти каждый чем-нибудь да был болен. Мир начинал казаться мне одною громадною, сплошною больницею. Да, это становилось все несомненнее: нормальный
человек — это
человек больной; здоровый представляет собою лишь счастливое уродство, резкое уклонение
от нормы.
Все виденное и передуманное в последнее время вдруг встало предо мною, и я ужаснулся, до чего
человек не защищен
от случайностей, на каком тонком волоске висит всегда его здоровье.
Но для матери вскрытие ее ребенка часто составляет не меньшее горе, чем сама его смерть; даже интеллигентные лица большею частью крайне неохотно соглашаются на вскрытие близкого
человека, для невежественного же бедняка оно кажется чем-то прямо ужасным; я не раз видел, как фабричная, зарабатывающая по сорок копеек в день, совала ассистенту трехрублевку, пытаясь взяткою спасти своего умершего ребенка
от «поругания».
Будут сильные, счастливые и здоровые
люди, и они будут рождаться
от сильных и здоровых женщин, которые не будут знать ни акушерских щипцов, ни хлороформа, ни спорыньи.
До известной степени возможность таких неожиданностей уменьшается тем, что средства предварительно испытываются на животных; это громадная поддержка; но организмы животных и
человека все-таки слишком различны, и безошибочно заключать
от первых ко вторым нельзя.
От вопросов, спутанных и тяжелых, на которые не знаешь, как ответить, перед которыми останавливаешься в полной беспомощности, мне приходится теперь перейти к вопросу, на который возможен только один, совершенно определенный, ответ. Здесь грубо и сознательно не хотят ведаться с
человеком, приносимым в жертву науке, —
В дальнейших лекциях Уоллес подробно рассказывает о прививках, сделанных им пяти здоровым
людям в возрасте
от 19 до 35 лет.
Гной плоских мокнущих кондилом и отделение трещин одной сифилитички были привиты одиннадцати
человекам — трем женщинам 17, 20 и 25 лет и восьми мужчинам в возрасте
от 18 до 28 лет.
«Обнародование этих наблюдений, — продолжает Гюббенет, — может быть, удержит
людей даже с такой скептической натурой, как и моя,
от производства дальнейших опытов, могущих повести к совершенному расстройству здоровья лиц, им подвергающихся.
О да, пора, пора! Но пора уже и обществу перестать ждать, когда врачи, наконец, выйдут из своего бездействия, и принять собственные меры к ограждению своих членов
от ревнителей науки, забывших о различии между
людьми и морскими свинками.
Профессор говорил еще долго, но я его уже не слушал. Сообщение его как бы столкнуло меня с неба, на которое меня вознесли мои тогдашние восторги перед успехами медицины. Я думал: «Наш профессор — европейски известный специалист, всеми признанный талант, тем не менее даже и он не гарантирован
от таких страшных ошибок. Что же ждет в будущем меня, ординарнейшего, ничем не выдающегося
человека?»
Действительность на каждом шагу опровергает такое представление о врачах, и
люди от слепой веры в медицину переходят к ее полному отрицанию.
«Я не верю в вашу медицину», — говорит дама. Во что же, собственно, она не верит? В то, что возможно в два дня «перервать» коклюш, или в то, что при некоторых глазных болезнях своевременным применением атропина можно спасти
человека от слепоты? Ни в два дня, ни в три недели невозможно перервать коклюш, но несколькими каплями атропина можно сохранить
человеку зрение, и тот, кто не «верит» в это, подобен скептику, не верящему, чтоб где-нибудь на свете мужики говорили по-французски.
Человек долгие годы страдает удушьем; я прижигаю ему носовые раковины, — и он становится здоровым и счастливым
от своего здоровья; мальчик туп, невнимателен и беспамятен: я вырезаю ему гипертрофированные миндалины, — и он умственно совершенно перерождается; ребенок истощен поносами: я без всяких лекарств, одним регулированием диеты и времени приема пищи достигаю того, что он становится полным и веселым.
Но вот я представляю себе, что общественные условия в корне изменились. Каждый
человек имеет возможность исполнять все предписания гигиены, каждому заболевшему мы в состоянии предоставить все, что только может потребовать врачебная наука. Будет ли, по крайней мере, тогда наша работа несомненно плодотворна и свободна
от противоречий?
И вот, как результат такого положения дел, — полная зависимость
людей от медицины, без которой они не будут в состоянии сделать ни шагу.
Гигиена рекомендует не ставить в спальне кровати между окном и печкою: спящий
человек будет в таком случае находиться в токе воздуха, идущем
от холодных стекол окна к нагретой печке, а это может повести к простуде.
Простуживавшиеся олени и галки погибали и таким образом очистили свои виды
от неприспособленных особей, а мы не имеем права обрекать слабых
людей в жертву отбору.
Человек в этом отношении страшно отстал
от жизни.
Жизнь требует
от него все большей нервной энергии, все больше умственных затрат; нервы его неспособны на такую интенсивную работу, и вот
человек прибегает к возбудителям, чтоб искусственно поднять свою нервную энергию.
Противоестественна организация
человека, отставшая
от изменившихся жизненных условий, противоестественно то, что
человек принужден на стороне черпать силу, источник которой он должен бы носить в самом себе.
Силою своего разума
человек все больше сбрасывает с себя иго внешней природы, становится все более независимым
от нее и все более сильным в борьбе с нею.
Как «нерациональною» будет для нас обыкновенная пища, так «нерациональным» станет обыкновенный воздух: он будет слишком редок и грязен для наших маленьких, нежных легких; и
человек будет носить при себе аппарат с сгущенным чистым кислородом и дышать им через трубочку; а испортился вдруг аппарат, и
человек на вольном воздухе будет, как рыба, погибать
от задушения.
Культурный
человек равнодушно нацепляет себе на нос очки, теряет мускулы и отказывается
от всякой «тяжелой» пищи; но не ужасает ли и его перспектива ходить всюду с флаконом сгущенного кислорода, кутать в комнатах руки и лицо, вставлять в нос обонятельные пластинки и в уши — слуховые трубки?
Так говорил Заратустра, обращаясь к «презирающим тело…». Чем больше знакомишься с душою
человека, именуемого «интеллигентом», тем менее привлекательным и удовлетворяющим является этот малый разум, отрекшийся
от своего великого разума.
И вот жизнь говорит: «Ты, крепкий
человек с сильными мышцами, зорким глазом и чутким ухом, выносливый, сам
от себя во всем зависящий, — ты мне не нужен и обречен на уничтожение…»
Стыдливость, как оберегание своей интимной жизни
от посторонних глаз, как чувство, делающее для
человека невозможным, подобно животному, отдаваться первому встречному самцу или самке, есть не остаток варварства, а ценное приобретение культуры.
Назавтра мне пришлось употребить все усилия воли, чтобы заставить себя пойти. Звонясь, я дрожал
от негодования, готовясь встретить эту бессмысленную, не заслуженную мною ненависть со стороны
людей, для которых я делал все, что мог.
Этот случай в первый раз дал мне понять, что если
от тебя ждут спасения близкого
человека и ты этого не сделал, то не будет тебе прощения, как бы ты ни хотел и как бы ни старался спасти его.
Поведение коммерсанта поразило меня и заставило сильно задуматься; оно было безобразно и бессмысленно, а между тем в основе его лежал именно тот возвышенный взгляд на врача, который целиком разделял и я. По мнению коммерсанта, врач должен стыдиться — чего? Что ему нужно есть и одеваться и что он требует вознаграждения за свой труд! Врач может весь свой труд отдавать обществу даром, но кто же сами-то эти бескорыстные и самоотверженные
люди, которые считают себя вправе требовать этого
от врача?
Средний врач есть обыкновенный средний
человек, и
от него можно требовать лишь того, чего можно требовать
от среднего
человека.
Если бы
люди всех профессий — адвокаты, чиновники, фабриканты, помещики, торговцы — делали для несостоятельных
людей столько же, сколько в пределах своей профессии делают врачи, то самый вопрос о бедных до некоторой степени потерял бы свою остроту. Но суть в том, что врачи должны быть бескорыстными, а остальные… остальные могут довольствоваться тем, чтоб требовать этого бескорыстия
от врачей.
Заметка хроникера «Петербургской газеты» ценна тою наивною грубостью и прямотою, с которою она высказывает господствующий в публике взгляд на законность и необходимость закрепощения врачей. «Являются ли врачи безусловно свободными
людьми, могущими располагать своим временем по личному желанию?» Речь тут идет не о служащих врачах, которые, принимая выгоды и обеспечение службы, тем самым, конечно, отказываются
от «безусловной свободы»; речь — о врачах вообще, по отношению к которым
люди самих себя не считают связанными решительно ничем.
На улицах было по-прежнему тихо, но из труб домов уже шел дым, в окнах блестели самовары, и были видны
люди; по сизым
от росы мосткам вдоль канав прошел густо натоптанный черный след.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился //
От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам
от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав
от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но
от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) //
От делать нечего друзья.