Неточные совпадения
Когда я в первый
раз приступил к изучению теоретического акушерства, я, раскрыв книгу, просидел за нею всю ночь напролет; я
не мог от нее оторваться; подобный тяжелому, горячечному кошмару, развертывался передо мною «нормальный», «физиологический» процесс родов.
Я вспомнил, что даже
не догадался спросить ее о кашле, даже
не исследовал вторично ее легких, так я обрадовался ознобу, и так ясно показался он мне говорящим за мой диагноз; правда, мне приходила в голову мысль, что легкие
не мешало бы исследовать еще
раз, но больная так кричала при каждом движении, что я прямо
не решался поднять ее, чтобы как следует выслушать.
Увы, совершенно верно! Для меня это было очень неожиданно… Я, может быть, поступил легкомысленно, обещав с самого начала быстрое излечение; учебники мои оговаривались, что иногда салициловый натр остается при ревматизме недействительным, но чтоб,
раз начавшись, действие его ни с того ни с сего способно было прекратиться, — этого я совершенно
не предполагал. Книги
не могли излагать дела иначе, как схематически, но мог ли и я, руководствовавшийся исключительно книгами, быть несхематичным?
С каждым днем моей практики передо мною все настойчивее вставал вопрос: по какому-то невероятному недоразумению я стал обладателем врачебного диплома, — имею ли я на этом основании право считать себя врачом? И жизнь с каждым
разом все убедительнее отвечала мне: нет,
не имею!
Я до сих пор еще ни
разу не касался ножом живого тела; видеть — я видел все самые сложные и трудные операции, но теперь, предоставленный самому себе, боялся прорезать простой нарыв.
Опухоль была очень болезненна, и поэтому на первый
раз я втер мазь
не сильно.
Я
не один десяток
раз присутствовал при том, как он делал интубацию,
не один десяток
раз сам проделывал ее на фантоме и на трупе.
У оперированной образовался дифтерит раны. Повязку приходилось менять два
раза в день, температура все время была около сорока. В громадной гноящейся воронке раны трубка
не могла держаться плотно; приходилось туго тампонировать вокруг нее марлею, и тем
не менее трубка держалась плохо. Перевязки делал Стратонов.
Тот же Бильрот, молодым доцентом хирургии, писал своему учителю Бауму об одном больном, которому Бильрот произвел три
раза в течение одной недели насильственное вытяжение ноги,
не подозревая, что головка бедра переломлена.
Я перечитывал свой рецепт, — и эти восклицательные знаки смотрели на меня задорно и вызывающе, словно говорили: «Да, давать человеку больше шести десятых грамма наперстянки нельзя, если
не хочешь отравить его, — а ты назначаешь количество в тринадцать
раз более дозволенного!»
Дальнейших опытов Вертгейм
не делал «за недостатком в соответственном материале» [Замечу, что этот же Вертгейм два
раза впрыснул себе под кожу чистые разводки гонококков, — оба
раза с положительным результатом.].
Я назначал железо при малокровии и даже в тех случаях, когда больной поправлялся, ни
разу не мог поручиться за то, что это произошло хоть сколько-нибудь благодаря железу.
Но
раз я поставлен в необходимость
не верить чужому опыту, то как могу я верить и своему собственному?
В Западной Европе уже несколько десятилетий ведется усиленная агитация против живосечений; в последние годы эта агитация появилась и у нас в России. В основу своей проповеди противники живосечений кладут положение, как
раз противоположное тому, которое было мною сейчас указано, — именно, они утверждают, что живосечения совершенно
не нужны науке.
И только я поднес к ее лицу маску с хлороформом, только она вдохнула его — один-единственный
раз, — и лицо ее посинело, глаза остановились, пульс исчез; самые энергичные меры оживления
не повели ни к чему; минуту назад она говорила, волновалась, глаза блестели страхом и жизнью, — и уже труп!..
Английский хирург Джемс Педжет говорит в своей лекции «о несчастиях в хирургии»: «Нет хирурга, которому
не пришлось бы в течение своей жизни один или несколько
раз сократить жизнь больным, в то время как он стремился продолжить ее.
Есть болезни затяжные, против которых мы
не имеем действительных средств, — напр., коклюш; врач, которого в первый
раз пригласят в семью для лечения коклюша, может быть уверен, что в эту семью его никогда уж больше
не позовут: нужно громадное, испытанное доверие к врачу или полное понимание дела, чтобы примириться с ролью врача в этом случае — следить за гигиеничностью обстановки и принимать меры против появляющихся осложнений.
Везде, на каждом шагу, приходится быть актером; особенно это необходимо потому, что болезнь излечивается
не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по отношению к пациентам, обращающимся ко мне в первый
раз; я видел в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что это вовсе
не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Я в течение нескольких лет веду прием в одной типографии, и за все это время я ни
разу не видел наборщика-старика! Нет старости, нет седых волос, — съеденные свинцовою пылью, люди все сваливаются в могилу раньше.
Сама среда
не остается неподвижною, с течением времени она все сильнее и быстрее изменяется в самых своих основах; но организм человека уже перестает за нею следовать, и перестает как
раз в смысле приобретения новых положительных качеств.
Этот случай в первый
раз дал мне понять, что если от тебя ждут спасения близкого человека и ты этого
не сделал, то
не будет тебе прощения, как бы ты ни хотел и как бы ни старался спасти его.
Я ответил, что покамест наверное ничего еще нельзя сказать, что кризис будет дней через пять-шесть. Для меня началось ужасное время. Мать и дочь
не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик умер; для его спасения они были готовы на все. Мне приходилось посещать больного
раза по три в день; это было совершенно бесполезно, но они своею настойчивостью умели заставить меня.
Кризис был очень тяжелый. Мальчик два дня находился между жизнью и смертью. Все это время я почти
не уходил от Декановых. Два
раза был консилиум. Мать выглядела совсем как помешанная.
Мне понятно, как Пирогов, с его чутким, отзывчивым сердцем, мог позволить себе ту возмутительную выходку, о которой он рассказывает в своих воспоминаниях. «Только однажды в моей практике, — пишет он, — я так грубо ошибся при исследовании больного, что, сделав камнесечение,
не нашел в мочевом пузыре камня. Это случилось именно у робкого, богоязненного старика; раздосадованный на свою оплошность, я был так неделикатен, что измученного больного несколько
раз послал к черту.
— Да, говорит, его д-р N. лечил… Скажите, пожалуйста, доктор, отчего среди врачей так много бессердечных, корыстолюбивых людей? Этот д-р N. приехал
раз, осмотрел Васю; приглашаю его во второй
раз, — я, говорит, уж знаю его болезнь, могу и так,
не видя, прописать вам рецепт…
Идет этак неделя за неделей, месяц за месяцем, треплют тебя во все стороны, — так, брат, иной
раз замутит, что и на свет
не глядел бы.
Упомянутая касса — касса взаимопомощи, и составляется из ежегодных взносов членов кассы, которые одни только и имеют право на пособие. Общество, которому служат врачи, к этой кассе, разумеется, никакого касательства
не имеет и
не хочет иметь. Заражайтесь и калечьте себя на работе для нас, а
раз вы выбыли из строя, то помогайте себе сами. Размеры назначенных пособий в приведенных выдержках говорят сами за себя, какую помощь может оказывать своим членам касса.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два
раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Поверьте: моего стыда // Вы
не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю
раз // В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам слово молвить, и потом // Всё думать, думать об одном // И день и ночь до новой встречи.
Шутить он
не любил и двумя городами
разом хотел заткнуть глотку всем другим портным, так, чтобы впредь никто
не появился с такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько
раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».