Неточные совпадения
Само здоровье
наше — это
не спокойное состояние организма; при глотании, при дыхании в нас ежеминутно проникают мириады бактерий, внутри
нашего тела непрерывно образуются самые сильные яды; незаметно для нас все силы
нашего организма ведут отчаянную борьбу с вредными веществами и влияниями, и мы никогда
не можем считать себя обеспеченными от того, что, может быть, вот в эту самую минуту сил организма
не хватило, и
наше дело проиграно.
На амбулаторный прием
нашего профессора-сифилидолога пришла молодая женщина с запискою от врача, который просил профессора определить,
не сифилитического ли происхождения сыпь у больной.
Пользуясь невозможностью бедняков лечиться на собственные средства,
наша школа обращает больных в манекены для упражнений, топчет без пощады стыдливость женщины, увеличивает и без того немалое горе матери, подвергая жестокому «поруганию» ее умершего ребенка, но
не делать этого школа
не может; по доброй воле мало кто из больных согласился бы служить науке.
И разве мы с тобой
не рассмеялись бы, подобно авгурам, если бы увидели, как
наш больной поглядывает на часы, чтоб
не опоздать на десять минут с приемом назначенной ему жиденькой кислоты с сиропом?» Вообще, как я видел, в медицине существует немало довольно-таки поучительных «специальных терминов»; есть, например, термин: «ставить диагноз ex juvantibus, — на основании того, что помогает»: больному назначается известное лечение, и, если данное средство помогает, значит, больной болен такою-то болезнью; второй шаг делается раньше первого, и вся медицина ставится вверх ногами:
не зная болезни, больного лечат, чтобы на основании результатов лечения определить, от этой ли болезни следовало его лечить!
Я как будто даже был доволен тем, что
не могу ориентироваться в моем случае: моя ли вина, что
наша, с позволения сказать, наука
не дает мне для этого никакой надежной руководящей нити?
Думать и действовать самостоятельно нам в течение всего
нашего курса почти
не приходилось.
Ведь необходимо каждого больного, на что бы он ни жаловался, исследовать с головы до ног — это нам
не уставали твердить все
наши профессора.
Тем
не менее при распознавании болезней я все-таки еще хоть сколько-нибудь мог чувствовать под ногами почву: диагнозы ставились в клиниках на
наших глазах, и если сами мы принимали в их постановке очень незначительное участие, то по крайней мере видели достаточно.
Да, такие минуты смягчают воспоминание о пройденном пути и до некоторой степени примиряют с ним; иначе нельзя, а
не было бы первого,
не было бы и второго. Но все-таки те-то, первые, — что им до чужого благополучия, купленного ценою их собственных мук? А сколько таких мук, сколько загубленных жизней лежит на пути каждого врача! «
Наши успехи идут через горы трупов», — с грустью сознается Бильрот в одном частном письме.
Года через полтора после моей первой и последней трахеотомии в
нашу больницу во время моего дежурства привезли рабочего из Колпина с сифилитическим сужением гортани; сужение развивалось постепенно в течение месяца, и уж двое суток больной почти совсем
не мог дышать.
И я думал: нет, вздор все мои клятвы! Что же делать? Прав Бильрот, — «
наши успехи идут через горы трупов». Другого пути нет. Нужно учиться, нечего смущаться неудачами… Но в моих ушах раздавался скрежет погубленной мною девочки, — и я с отчаянием чувствовал, что я
не могу,
не могу, что у меня
не поднимется рука на новую операцию.
Новых, еще
не испытанных средств применять нельзя; отказываться от средств, уже признанных, тоже нельзя: тот врач, который
не стал бы лечить сифилиса ртутью, оказался бы, с этой точки зрения,
не менее виноватым, чем тот, который стал бы лечить упомянутую болезнь каким-либо неизведанным средством; чтобы отказаться от старого, нужна
не меньшая дерзость, чем для того, чтобы ввести новое; между тем история медицины показывает, что теперешняя наука
наша, несмотря на все ее блестящие положительные приобретения, все-таки больше всего, пользуясь выражением Мажанди, обогатилась именно своими потерями.
И никто из них
не раскрыл нам глаз на будущее, никто
не объяснил, что ждет нас в
нашей деятельности.
Наша врачебная наука в теперешнем ее состоянии очень совершенна; мы многого
не знаем и
не понимаем, во многом принуждены блуждать ощупью. А дело приходится иметь со здоровьем и жизнью человека… Уж на последних курсах университета мне понемногу стало выясняться, на какой тяжелый, скользкий и опасный путь обрекает нас несовершенство
нашей науки. Однажды
наш профессор-гинеколог пришел в аудиторию хмурый и расстроенный.
— Таким образом, милостивые государи, — продолжал профессор, — смерть больной, несомненно, была вызвана
нашею операциею;
не будь операции, больная, хотя и
не без страданий, могла бы прожить еще десятки лет… К сожалению,
наша наука
не всесильна. Такие несчастные случайности предвидеть очень трудно, и к ним всегда нужно быть готовым. Для избежания подобной ошибки Шультце предлагает…
Профессор говорил еще долго, но я его уже
не слушал. Сообщение его как бы столкнуло меня с неба, на которое меня вознесли мои тогдашние восторги перед успехами медицины. Я думал: «
Наш профессор — европейски известный специалист, всеми признанный талант, тем
не менее даже и он
не гарантирован от таких страшных ошибок. Что же ждет в будущем меня, ординарнейшего, ничем
не выдающегося человека?»
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я был в университете, мне самому ни в чем
не приходилось нести ответственности. Но когда я врачом приступил к практике, когда я на деле увидел все несовершенство
нашей науки, я почувствовал себя в положении проводника, которому нужно ночью вести людей по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже
не подозревают, что идут над пропастью, а я каждую минуту жду, что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
Редкая поликлиника пройдет мимо без горькой мысли: за что я взял с большей половины народа деньги, да заставил ее потратиться на одно из
наших аптечных средств, которое, давши облегчение на 24 часа, ничего существенного
не изменит?
Не указывает ли это на то, что эти действия сами входят в состав
нашей природы и потому заслуживают очень серьезного внимания?
Культура подхватила нас на свои мягкие волны и несет вперед,
не давая оглядываться по сторонам; мы отдаемся этим волнам и
не замечаем, как теряем в них одно за другим все имеющиеся у нас богатства; мы
не только
не замечаем, — мы
не хотим этого замечать: все
наше внимание устремлено исключительно на
наше самое ценное богатство — разум, влекущий нас вперед, в светлое царство культуры.
Все
наше воспитание направлено к тому, чтоб сделать для нас
наше тело позорным и постыдным; на целый ряд самых законных отправлений организма, предуказанных природою, мы приучены смотреть
не иначе, как со стыдом; obscoenum est dicere, facere non obscoenum (говорить позорно, делать
не позорно), — характеризует эти отправления Цицерон.
Мы можем без всякого специального чувства любоваться одетою красавицею; но к живому нагому женскому телу,
не уступай оно в красоте самой Венеры Милосской, мы
нашим воспитанием лишены способности относиться чисто.
Неудача никогда
не обрушивается на
наши спины, и мы кроим, как нам угодно, материю, над которою работаем.
Кто хоть сколько-нибудь знаком с положением
нашей деревни, тот
не будет спорить, что ее бедность и некультурность совершенно закрывают доступ к ней обыкновенному вольнопрактикующему врачу.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,