Неточные совпадения
Отношение мое к медицине резко изменилось. Приступая к ее изучению, я
ждал от нее всего; увидев, что всего медицина делать
не может, я заключил, что она
не может делать ничего; теперь я видел, как много все-таки может она, и это «многое» преисполняло меня доверием и уважением к науке, которую я так еще недавно презирал до глубины души.
Я
ждал их — и в то же время больше всего боялся именно того, чтобы они
не явились.
«Позволительно ли еще, — писал по поводу этих опытов Шнепф [De la contagion des accidents consecutifs de la syphilis. Annales des maladies de la peau et de la syphilis, publ. par A. Cazenave. Vol. IV. 1851–52, p. 44.], —
ждать более убедительных доказательств заразительности вторичных явлений сифилиса?
Не нужно новых опытов на здоровых людях: опыты Уоллеса делают их совершенно бесполезными. Дело решено, наука
не хочет новых жертв; тем хуже для тех, кто закрывает глаза перед светом».
Высшая доза морфия — три сантиграмма; взрослой, совсем
не слабой больной впрыснули под кожу пять миллиграммов морфия, — и она умерла; для объяснения таких фактов в медицине существует специальное слово «идиосинкразия», но это слово
не дает мне никаких указаний на то, когда я должен
ждать чего-либо подобного…
И никто из них
не раскрыл нам глаз на будущее, никто
не объяснил, что
ждет нас в нашей деятельности.
Да, наука дает мне
не так много, как я
ждал, и я
не талант.
Если в искусстве в данный момент нет Толстого или Бетховена, то можно обойтись и без них; но больные люди
не могут
ждать, и для того, чтобы всех их удовлетворить, нужны десятки тысяч медицинских Толстых и Бетховенов.
Профессор говорил еще долго, но я его уже
не слушал. Сообщение его как бы столкнуло меня с неба, на которое меня вознесли мои тогдашние восторги перед успехами медицины. Я думал: «Наш профессор — европейски известный специалист, всеми признанный талант, тем
не менее даже и он
не гарантирован от таких страшных ошибок. Что же
ждет в будущем меня, ординарнейшего, ничем
не выдающегося человека?»
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я был в университете, мне самому ни в чем
не приходилось нести ответственности. Но когда я врачом приступил к практике, когда я на деле увидел все несовершенство нашей науки, я почувствовал себя в положении проводника, которому нужно ночью вести людей по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже
не подозревают, что идут над пропастью, а я каждую минуту
жду, что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
Во врачебном мире случай этот вызвал большое волнение: Шпитцер
не мог иметь никаких оснований
ждать, чтобы смазывания пальца невинным йодистым коллодием способны были произвести такое разрушительное действие.
Что мне было сказать? Что это — следствие назначенного мною лечения? Глупее поступить было бы невозможно. Я совершенно бесцельно подорвал бы доверие ко мне больного и заставил бы его
ждать всяких бед от каждого моего назначения. И я молча, стараясь
не встретиться со взглядом жены больного, выслушал ее речи об удивительном разнообразии осложнений при тифе.
Меня пригласили к больному ребенку; он лихорадил, никаких определенных жалоб и симптомов
не было, приходилось
подождать выяснения болезни. Я
не хотел прописать «ut aliquid fiat», я сказал матери, что следует принять такие-то гигиенические меры, а лекарств пока
не нужно. У ребенка развилось воспаление мозговых оболочек, он умер. И мать стала горько клясть меня в его смерти, потому что я
не поспешил вовремя «перервать» его болезнь.
Чего нет сегодня, будет завтра; наука хранит в себе много непроявленной и ею же самою еще
не познанной силы; и мы вправе
ждать, что наука будущего найдет еще
не один способ, которым она сумеет достигать того же, что в природе достигается естественным отбором, — но достигать путем полного согласования интересов неделимого и вида.
Этот случай в первый раз дал мне понять, что если от тебя
ждут спасения близкого человека и ты этого
не сделал, то
не будет тебе прощения, как бы ты ни хотел и как бы ни старался спасти его.
Как видно из самого же описания г-на Белякова, случай был очень тяжелый, и такого конца можно было
ждать каждую минуту; но г. Беляков, ничего
не понимая в деле, утверждает, что оператор просто-напросто «зарезал» его сына [По жалобе отца тело ребенка было вырыто из могилы и вскрыто в присутствии следователя и четырех экспертов; оказалось, что ребенок умер от задушения дифтеритными пленками, а операция была произведена безукоризненно.].
Да,
не нужно ничего принимать к сердцу, нужно стоять выше страданий, отчаяния, ненависти, смотреть на каждого больного как на невменяемого, от которого ничего
не оскорбительно. Выработается такое отношение, — и я хладнокровно пойду к тому машинисту, о котором я рассказывал в прошлой главе, и меня
не остановит у порога мысль о незаслуженной ненависти, которая меня там
ждет. И часто-часто приходится повторять себе: «Нужно выработать безразличие!» Но это так трудно…
Сестра стояла молча, и из ее глаз непроизвольно текли крупные слезы; гордая, она досадовала, что
не может их удержать, и они капали еще чаще. Ее большое горе было опошлено и измельчено, таких, как она, — тысячи, и ничего в ее горе нет ни для кого ужасного… А она так
ждала его совета, так надеялась!
Да, врачи «служат обществу», и служба эта
не из особенно легких и безмятежных. А вот какая судьба
ждет врачей, «отслуживших обществу». У нас существует впомогательная касса врачей, учрежденная проф. Я. А. Чистовичем. Передо мною печатные протоколы заседаний комитета кассы на 1896 год. Вот две выдержки из них...
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно
ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь
не ранен? // Зачем
не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я
не лежу в параличе? // Зачем
не чувствую в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне
ждать? тоска, тоска!..
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света //
Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней
не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома
ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он всё боялся, чтоб проказник //
Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра до рассвета, // Взвести друг на друга курок // И метить в ляжку иль в висок.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно,
ждет уж нас».