Неточные совпадения
Метод этот так обаятельно действовал
на ум потому, что являлся не в виде школьных правил отвлеченной логики, а с необходимостью вытекал из самой сути дела:
каждый факт,
каждое объяснение факта как будто сами собою твердили золотые слова Бэкона: «non fingendum aut excogitandum, sed inveniendum, quid natura faciat aut ferat, — не выдумывать, не измышлять, а искать, что делает и несет с собою природа».
У меня
на левой руке под мышкою находилась небольшая родинка; ни с того ни с сего она вдруг начала расти, стала болезненной; я боялся верить глазам, но она с
каждым днем увеличивалась и становилась все болезненнее; опухоль достигла величины лесного ореха.
Но если мне случайно попадался больной
на стороне, то
каждый раз оказывалось что-нибудь, что ставило меня в совершенный тупик.
Ведь необходимо
каждого больного,
на что бы он ни жаловался, исследовать с головы до ног — это нам не уставали твердить все наши профессора.
В книгах не было указания
на возможность подобного «осложнения» при тифе; но разве книги могут предвидеть все мелочи? Я был в отчаянии: я так глуп и несообразителен, что не гожусь во врачи; я только способен действовать по-фельдшерски, по готовому шаблону. Теперь мне смешно вспомнить об этом отчаянии: студентам очень много твердят о необходимости индивидуализировать
каждый случай, но умение индивидуализировать достигается только опытом.
С
каждым днем моей практики передо мною все настойчивее вставал вопрос: по какому-то невероятному недоразумению я стал обладателем врачебного диплома, — имею ли я
на этом основании право считать себя врачом? И жизнь с
каждым разом все убедительнее отвечала мне: нет, не имею!
Больной прожил еще полторы недели;
каждый день у него появлялись все новые и новые нарывы — в суставах, в печени, в почках… Мучился он безмерно, и единственное, что оставалось делать, это впрыскивать ему морфий. Я посещал больного по нескольку раз в день. При входе меня встречали страдальческие глаза ребенка
на его осунувшемся, потемневшем лице; стиснув зубы, он все время слабо и протяжно стонал. Мать уже знала, что надежды нет.
В
каждой больнице работают даром десятки врачей; те из них, которые хотят получать нищенское содержание штатного ординатора, должны дожидаться этого по пяти, по десяти лет; большинство же
на это вовсе и не рассчитывает, а работает только для приобретения того, что им должна была дать, но не дала школа.
У нас в больнице долгое время
каждое мое назначение,
каждый диагноз строго контролировались старшим ординатором; где я ни работал, меня допускали к лечению больных, а тем более к операциям, лишь убедившись
на деле, а не
на основании моего диплома, что я способен действовать самостоятельно.
Да, такие минуты смягчают воспоминание о пройденном пути и до некоторой степени примиряют с ним; иначе нельзя, а не было бы первого, не было бы и второго. Но все-таки те-то, первые, — что им до чужого благополучия, купленного ценою их собственных мук? А сколько таких мук, сколько загубленных жизней лежит
на пути
каждого врача! «Наши успехи идут через горы трупов», — с грустью сознается Бильрот в одном частном письме.
Мне особенно ярко вспоминается моя первая трахеотомия; это воспоминание кошмаром будет стоять передо мною всю жизнь… Я много раз ассистировал при трахеотомиях товарищам, много раз сам проделал операцию
на трупе. Наконец однажды мне предоставили сделать ее
на живой девочке, которой интубация перестала помогать. Один врач хлороформировал больную, другой — Стратонов, ассистировал мне,
каждую минуту готовый прийти
на помощь.
Каждый номер врачебной газеты содержал в себе сообщение о десятках новых средств, и так из недели в неделю, из месяца в месяц; это был какой-то громадный, бешеный, бесконечный поток, при взгляде
на который разбегались глаза: новые лекарства, новые дозы, новые способы введения их, новые операции, и тут же — десятки и сотни… загубленных человеческих здоровий и жизней.
В течение двух месяцев через
каждые пять дней он прививал себе
на руки мягкие язвы, через три месяца после этого он привил себе отделение сифилитика и получил сифилис.
Теперь, когда я входил в лабораторию, Степка уж не бросался к решетке; слабый и взъерошенный, он сидел в клетке, глядя
на меня потемневшими, чужими глазами; с
каждым днем ему становилось хуже; когда он пытался вскарабкаться
на перекладину, руки его не выдерживали, Степка срывался и падал
на дно клетки.
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я был в университете, мне самому ни в чем не приходилось нести ответственности. Но когда я врачом приступил к практике, когда я
на деле увидел все несовершенство нашей науки, я почувствовал себя в положении проводника, которому нужно ночью вести людей по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже не подозревают, что идут над пропастью, а я
каждую минуту жду, что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
Но
каждый человек судит по тому, что испытывает
на себе; и знакомый мой говорит: «Ваше занятие для общества то же, что для человека галстук: галстук совершенно бесполезен, но ходить без него цивилизованному человеку неприлично; и он покорно платит за галстук деньги, и люди, приготовляющие галстуки, думают, что делают что-то нужное…»
«Медицина, конечно, помогает неделимому, но она помогает ему лишь насчет вида…» Природа расточительна и неаккуратна; она выбрасывает
на свет много существ и не слишком заботится о совершенстве
каждого из них; отбирать и уничтожать все неудавшееся она предоставляет беспощадной жизни.
Но медицина услужливо подставляет близорукому глазу очки, и, таким образом, негодный для новых условий глаз чисто внешними средствами делает годным, число близоруких увеличивается с
каждым десятилетием, и остается лишь утешаться мыслью, что стекла, слава богу, хватит
на очки для всех.
Сами по себе многие из возбудителей, — как табак, водка, пиво, —
на вкус отвратительны, действие их
на непривычного человека ужасно; почему же
каждый из этих возбудителей так быстро и победно распространяется из своей родины по всему миру и так легко побеждает «естественную» природу человека?
Как видно из самого же описания г-на Белякова, случай был очень тяжелый, и такого конца можно было ждать
каждую минуту; но г. Беляков, ничего не понимая в деле, утверждает, что оператор просто-напросто «зарезал» его сына [По жалобе отца тело ребенка было вырыто из могилы и вскрыто в присутствии следователя и четырех экспертов; оказалось, что ребенок умер от задушения дифтеритными пленками, а операция была произведена безукоризненно.].
На мой взгляд, эта «безмездность» необходимо должна была лежать в основе высокой деятельности
каждого врача.
Если оценить
каждый совет только в 25 коп., если допустить, что у себя
на дому и при посещениях врачи со всех берут плату, то все-таки выйдет, что двести киевских врачей ежегодно жертвуют
на бедных около тридцати пяти тысяч рублей…
Пусть живут как хотят, но пусть
каждую минуту будут готовы к услугам г-на В. П.
С грозным, пристальным и беспощадным вниманием следят они за
каждым шагом врача: «служи обществу», будь героем и подвижником, не смей пользоваться «непонятным обычаем» отдыхать; а когда ты истреплешься или погибнешь
на работе, то нам до тебя нет никакого дела.
Лет восемь назад больничная касса в Будапеште заявила, что будет платить врачам за
каждое посещение ими больного по сорок крейцеров (около 25 коп.); несмотря
на это, желающих войти в соглашение с кассою оказалось множество.
Для меня нет праздников, нет гарантированного отдыха;
каждую минуту, от сна, от еды, меня могут оторвать
на целые часы, и никому нет дела до моих сил.
И почему так трудно понять это нам, которые с детства росли
на «широких умственных горизонтах», когда это так хорошо понимают люди, которым
каждую пядь этих горизонтов приходится завоевывать тяжелым трудом?
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, //
На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили
каждый год // Мужьев военных и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает
каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый
на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой //
На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И
каждый взял свой пистолет.
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою //
На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У
каждого свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.