Неточные совпадения
— Если вы приставите стетоскоп
к груди больного, — объясняет ассистент, — и в
то же время будете постукивать рядом ручкою молоточка по плессиметру,
то услышите ясный, металлический, так называемый «амфорический» звук… Пожалуйста, коллега! — обращается он
к студенту, указывая на больного. — Ну-ка, голубчик, повернись на бок!.. Поднимись, сядь!..
Я испытывал такое ощущение, как будто попал в школу
к авгурам. Мы —
те же будущие авгуры, нас стесняться нечего, и вот нас посвящали в изнанку дела; профаны могут возмущаться существованием этой изнанки и ее резким отличием от лицевой стороны, мы
же должны приучаться смотреть на дело «шире»…
Я поступил вполне добросовестно. Но у меня возник вопрос: на ком
же это должно выясниться? Где-то там, за моими глазами, дело выяснится на
тех же больных, и, если средство окажется хорошим… я благополучно стану применять его
к своим больным, как применяют теперь такое ценное, незаменимое средство, как кокаин. Но что было бы, если бы все врачи смотрели на дело так
же, как я?
А между
тем со всех сторон люди взывают
к медицине: «Помоги
же!
Причиной этой ошибки было
то, что Рикор, совершивший бесчисленное количество прививок венерическим больным, не решался экспериментировать над здоровыми [По этому поводу совершенно справедливо замечает Ринекер: «Непонятно, почему Рикор с таким безусловным порицанием относится
к прививкам здоровым людям; при массе его опытов не могло
же ему остаться неизвестным, что и прививки больным не особенно редко опасны для них».
И я ночи напролет расхаживал по комнате, обдумывая и сопоставляя эти данные, и ни
к чему определенному не мог прийти; если
же я, наконец, и ставил диагноз,
то меня все-таки все время грызла неотгонимая мысль: «А если моя догадка не верна?
И я особенно сильно чувствую всю тяжесть этого состояния, когда с зыбкой и в
то же время вязкой почвы эмпирии перехожу на твердый путь науки; я вскрываю полость живота, где очень легко может произойти гнилостное заражение брюшины; но я знаю, что делать для избежания этого: если я приступлю
к операции с прокипяченными инструментами, с тщательно дезинфицированными руками,
то заражения не должно быть.
В сентябре 1899 года англичане тысячами подписывались под адресом осужденному в Ренне Дрейфусу; в
то же время
те же англичане шиканием и криками зажимали на митинге рот Джону Морлею, протестовавшему против разбойничьего отношения Англии
к Трансваалю.
Такие переломы относятся
к числу так называемых самородных переломов: у мальчика, как впоследствии оказалось, была центральная костномозговая саркома; она разъела изнутри кость и уничтожила ее обычную твердость; достаточно было первого сильного движения, чтобы случился перелом;
тот же самый перелом сам собою сделался бы у больного или в клинике, или на возвратном пути домой.
Я верю в медицину. Насмешки над нею истекают из незнания смеющихся.
Тем не менее во многом мы ведь, действительно, бессильны, невежественны и опасны; вина в этом не наша, но это именно и дает пищу неверию в нашу науку и насмешкам над нами. И передо мною все настойчивее начал вставать вопрос: это недоверие и эти насмешки я признаю неосновательными, им не должно быть места по отношению ко мне и
к моей науке, — как
же мне для этого держаться с пациентом?
На
той же Огненной Земле Дарвин и его спутники, хорошо укутанные, жались
к пылавшему костру и все-таки зябли, а голые дикари, сидя поодаль от костра, обливались потом.
Под перчатками скоро и руки станут у нас столь
же чувствительными
к холоду, как ноги, и «промочить руки» будет значить
то же, что теперь — «промочить ноги».
К тем потерям, с которыми мы уже свыклись, мы относимся с большим равнодушием: что
же из
того, что мы в состоянии есть лишь удобоваримую, мягкую пищу, что мы кутаем свои нежные и зябкие тела в одежды, боимся простуды, носим очки, чистим зубы и полощем рот от дурного запаха?
Я замечаю, как все больше начинаю привыкать
к страданиям больных, как в отношениях с ними руководствуюсь не непосредственным чувством, а головным сознанием, что держаться следует так-то. Это привыкание дает мне возможность жить и дышать, не быть постоянно под впечатлением мрачного и тяжелого; но такое привыкание врача в
то же время возмущает и пугает меня, — особенно тогда, когда я вижу его обращенным на самого себя.
Коммерсант в
тот же день сам приехал
к нему, привез деньги и рассыпался в извинениях.
Заметка приведена мною совершенно точно; в ней так-таки и напечатано: «какая-то особенная привилегия» и «непонятный обычай». По отношению
к какому другому работнику повернется язык даже у
того же г-на А. П-ва сказать, что отдыхать в праздники есть особенная привилегия, и не тревожить себя по ночам — непонятный обычай? По отношению
к самому себе г. А. П-в навряд ли нашел бы такой обычай особенно непонятным.
Между
тем, если врач «небрежно» относится
к своей службе,
то на него летят громы, и в это время люди забывают, что они
же сами указывают на частную практику как на подсобный заработок
к скудному жалованью.
В утреннем тумане передо мной тянулся громадный город; высокие здания, мрачные и тихие, теснились друг
к другу, и каждое из них как будто глубоко ушло в свою отдельную, угрюмую думу. Вот оно, это грозное чудовище! Оно требует от меня всех моих сил, всего здоровья, жизни, — и в
то же время страшно, до чего ему нет дела до меня!.. И я должен ему покоряться, — ему, которое берет у меня все и взамен не дает ничего!
— Уверяю, заботы немного, только говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и говори.
К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем
к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж
к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты
к ним на
той неделе зван. —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой
к О…
к тому… //
К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому
же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем
же». Князь подходит //
К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился
тот же тон, // Был так
же тих ее поклон.
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; // А
то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как
же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха //
К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А
то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до
того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме //
К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —