Неточные совпадения
Вскрытие каждого больного, хотя бы умершего от самой «обыкновенной» болезни, чрезвычайно важно для
врача; оно указывает ему его ошибки и способы избежать их, приучает
к более внимательному и всестороннему исследованию больного, дает ему возможность уяснить себе во всех деталях анатомическую картину каждой болезни; без вскрытий не может выработаться хороший
врач, без вскрытий не может развиваться и совершенствоваться врачебная наука.
То, что в течение последнего курса я начинал сознавать все яснее, теперь встало предо мною во всей своей наготе: я, обладающий какими-то отрывочными, совершенно неусвоенными и непереваренными знаниями, привыкший только смотреть и слушать, а отнюдь не действовать, не знающий, как подступиться
к больному, я —
врач,
к которому больные станут обращаться за помощью!
Ведь
к таким-то именно больным начинающих
врачей обыкновенно и зовут…
Вот что, например, рассказывает один русский врач-путешественник о знаменитом Листере, творце антисептики: «Листер слишком близко принимает
к сердцу интересы своего больного и слишком высоко ставит свою нравственную ответственность перед каждым оперируемым.
Я поступил вполне добросовестно. Но у меня возник вопрос: на ком же это должно выясниться? Где-то там, за моими глазами, дело выяснится на тех же больных, и, если средство окажется хорошим… я благополучно стану применять его
к своим больным, как применяют теперь такое ценное, незаменимое средство, как кокаин. Но что было бы, если бы все
врачи смотрели на дело так же, как я?
Между тем она внушала всем такое недоверие, что
врачи называли ее «убийственною» операцией, а судебные прокуроры прямо заявляли о необходимости привлекать подобных операторов
к суду.
«Вот как относятся
врачи к больным, вверяющим в их руки свое здоровье!» — скажет иной читатель, прочитав эту главу.
Сотня-другая
врачей, видящих в больных людях лишь объекты для своих опытов, не дает еще права клеймить целое сословие,
к которому принадлежат эти
врачи.
От сотни-другой этих героев заключать о геройстве врачебного сословия вообще столь же несправедливо, как из вышеприведенных опытов над больными делать заключение, что так относятся
к своим больным
врачи вообще.
О да, пора, пора! Но пора уже и обществу перестать ждать, когда
врачи, наконец, выйдут из своего бездействия, и принять собственные меры
к ограждению своих членов от ревнителей науки, забывших о различии между людьми и морскими свинками.
Но этою мыслью о жизненной непригодности теперешней науки я старался скрыть и затемнить от себя другую, слишком страшную для меня мысль: я начинал все больше убеждаться, что сам я лично совершенно негоден
к выбранному мною делу и что, решая отдаться медицине, я не имел самого отдаленного представления о тех требованиях, которым должен удовлетворять
врач.
Но вот в семидесятых годах в глухом немецком городке Вольштейне никому не ведомый молодой
врач Роберт Кох путем опытов над животными подробнейшим образом изучает биологию сибиреязвенной палочки и этим своим исследованием прокладывает широкие пути
к только что народившейся чрезвычайно важной науке — бактериологии.
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я был в университете, мне самому ни в чем не приходилось нести ответственности. Но когда я
врачом приступил
к практике, когда я на деле увидел все несовершенство нашей науки, я почувствовал себя в положении проводника, которому нужно ночью вести людей по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже не подозревают, что идут над пропастью, а я каждую минуту жду, что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
В обществе
к медицине и
врачам распространено сильное недоверие.
Врачи издавна служат излюбленным предметом карикатур, эпиграмм и анекдотов. Здоровые люди говорят о медицине и
врачах с усмешкою, больные, которым медицина не помогла, говорят о ней с ярою ненавистью.
На невежественной вере во всесилие медицины основываются те преувеличенные требования
к ней, которые являются для
врача проклятием и связывают его по рукам и ногам.
Вот почему, между прочим, в публике громким успехом пользуются
врачи, о которых понимающие дело товарищи отзываются с презрением и
к помощи которых ни один из
врачей не станет обращаться.
Действительность на каждом шагу опровергает такое представление о
врачах, и люди от слепой веры в медицину переходят
к ее полному отрицанию.
У больного болезнь излечимая, но требующая лечения долгого и систематического; неделя-другая лечения не дала помощи, и больной машет рукою на
врача и обращается
к знахарю.
Одно из главных достоинств Льва Толстого, как художника, заключается в поразительно человечном и серьезном отношении
к каждому из рисуемых им лиц; единственное исключение он делает для
врачей: их Толстой не может выводить без раздражения и почти тургеневского подмигивания читателю.
Это нам вполне понятно: никто из нас не захочет обратиться
к женщине-врачу со сколько-нибудь щекотливою болезнью.
Отчеты земских
врачей полны указаниями на то, как неохотно, по этой причине, прибегают
к врачебной помощи крестьянские женщины и особенно девушки.
По законам вестготов,
врач, у которого умер больной, немедленно выдавался родственникам умершего, «чтоб они имели возможность сделать с ним, что хотят». И в настоящее время многие и многие вздохнули бы по этому благодетельному закону: тогда прямо и верно можно было бы достигать того,
к чему теперь приходится стремиться не всегда надежными путями.
— Обратитесь тогда
к другому
врачу; я делаю все, что нахожу нужным.
И муж, и жена относились ко мне с тем милым доверием, которое так дорого
врачу и так поднимает его дух; каждое мое назначение они исполняли с серьезною, почти благоговейною аккуратностью и тщательностью. Больная пять дней сильно страдала, с трудом могла раскрывать рот и глотать. После сделанных мною насечек опухоль опала, больная стала быстро поправляться, но остались мускульные боли в обеих сторонах шеи. Я приступил
к легкому массажу шеи.
«Больной», с которым я имею дело как
врач, — это нечто совершенно другое, чем просто больной человек, — даже не близкий, а хоть сколько-нибудь знакомый; за этих я способен болеть душою, чувствовать вместе с ними их страдания; по отношению же
к первым способность эта все больше исчезает; и я могу понять одного моего приятеля-хирурга, гуманнейшего человека, который, когда больной вопит под его ножом, с совершенно искренним изумлением спрашивает его...
Я замечаю, как все больше начинаю привыкать
к страданиям больных, как в отношениях с ними руководствуюсь не непосредственным чувством, а головным сознанием, что держаться следует так-то. Это привыкание дает мне возможность жить и дышать, не быть постоянно под впечатлением мрачного и тяжелого; но такое привыкание
врача в то же время возмущает и пугает меня, — особенно тогда, когда я вижу его обращенным на самого себя.
И вот она приехала
к столичным
врачам.
Мне представлялось, что так у меня на глазах умерла моя жена, — и в это время искать какие-то три рубля, чтоб заплатить
врачу! Да будь все
врачи ангелами, одно это оплачивание их помощи в то время, когда кажется, что весь мир должен замереть от горя, — одно это способно внушить
к ним брезгливое и враждебное чувство. Такое именно чувство, глядя на себя со стороны, я и испытывал
к себе.
Как будто
врач — торговец, и его отношение
к пациенту можно усчитывать, словно какую-нибудь бакалею, франками и марками!
С этих пор коммерсант перестал обращаться за помощью
к товарищу. В своих делах он, конечно, не считал предосудительным предъявлять клиентам векселя и счета; но
врач, который в свое дело замешивает деньги… Такой
врач, в его глазах, не стоял на высоте своей профессии.
Не так давно г. Эм-Ге рассказывал в газете «Сын Отечества», как один его знакомый обратился
к нему с просьбою «пропечатать» в газете
врача, подавшего на этого знакомого в суд за неуплату гонорара.
Этот случай очень характерен. Господин Иванов, — заметьте, человек состоятельный, — заставляет
врача «немедленно» приехать
к себе с другого конца такого большого города, как Рига, потраченное
врачом время оплачивает тридцатью-сорока копейками, — и не себя, а
врача же пригвождает
к позорному столбу за корыстолюбие! И газета печатает его письмо, и читатели возмущаются
врачом…
Поступок доктора Проценко был возмутителен, — об этом не может быть и спору; но ведь интересна и психология публики, горячо поаплодировавшей обвинительному приговору — и спокойно разошедшейся после этого по домам; расходясь, она говорила о жестокосердном корыстолюбии
врачей, но ей и в голову не пришло хоть грошом помочь тому бедняку, из-за которого был осужден д-р Проценко. Я представляю себе, что этот бедняк умел логически и последовательно мыслить. Он подходит
к первому из публики и говорит...
Подобные требования закон предъявляет
к одним только
врачам.
Но если
врач, истомленный дневным трудом и предыдущею бессонною ночью, откажется поехать
к больному, является закон и запрятывает «бесчеловечного»
врача в тюрьму.
В Англии, Франции и Германии давно отменены законы, обязывающие
врачей лечить бедных даром и являться
к больным по первому призыву.
Заметка хроникера «Петербургской газеты» ценна тою наивною грубостью и прямотою, с которою она высказывает господствующий в публике взгляд на законность и необходимость закрепощения
врачей. «Являются ли
врачи безусловно свободными людьми, могущими располагать своим временем по личному желанию?» Речь тут идет не о служащих
врачах, которые, принимая выгоды и обеспечение службы, тем самым, конечно, отказываются от «безусловной свободы»; речь — о
врачах вообще, по отношению
к которым люди самих себя не считают связанными решительно ничем.
Сикорского, пришел
к выводам, почти не разнящимся от выводов профессора; по Гребенщикову, за годы 1889–1892 самоубийство составляло 3,4 % смертей
врачей вообще и более десяти процентов смертей всех земских
врачей.
Упомянутая касса — касса взаимопомощи, и составляется из ежегодных взносов членов кассы, которые одни только и имеют право на пособие. Общество, которому служат
врачи,
к этой кассе, разумеется, никакого касательства не имеет и не хочет иметь. Заражайтесь и калечьте себя на работе для нас, а раз вы выбыли из строя, то помогайте себе сами. Размеры назначенных пособий в приведенных выдержках говорят сами за себя, какую помощь может оказывать своим членам касса.
В докторской диссертации В.
К. Анрепа, в числе других тезисов, помещен следующий: «Околоточные надзиратели, дворники и швейцары Петербурга обеспечиваются лучше служащих
врачей».
Между тем, если
врач «небрежно» относится
к своей службе, то на него летят громы, и в это время люди забывают, что они же сами указывают на частную практику как на подсобный заработок
к скудному жалованью.
Это ведет
к конкуренции между
врачами, в которой худшие из них не брезгуют никакими средствами, чтоб отбить пациента у соперника: приглашенные
к больному, такие
врачи первым делом раскритикуют все назначения своего предшественника и заявят, что «так недолго было и уморить больного»; последние страницы всех газет кишат рекламами таких
врачей, и их фамилии стали известны каждому не менее фамилии вездесущего Генриха Блокка; более ловкие искусно пускают в публику через газетных хроникеров и интервьюеров известия о совершаемых ими блестящих операциях и излечениях и т. п.
Люди, даже сравнительно образованные, нередко высказывают мнение, что причиною бедственного положения
врачей является их тяготение
к городам.
Кто хоть сколько-нибудь знаком с положением нашей деревни, тот не будет спорить, что ее бедность и некультурность совершенно закрывают доступ
к ней обыкновенному вольнопрактикующему
врачу.
Думать, что его можно разжалобить, — смешно; смешно и ждать, что можно чего-нибудь достигнуть указанием на его несправедливое отношение
к нам. Только тот, кто борется, может заставить себя слушать. И выход для нас один: мы,
врачи, должны объединиться, должны совместными силами бороться с этим чудовищем и отвоевать себе лучшую и более свободную долю.