Неточные совпадения
На
эти страдания было тяжело смотреть; но вначале еще тяжелее было то, что
именно эти-то страдания и нужно было изучать.
И
именно потому, что я чувствовал нечистоту наших взглядов, мне особенно больно становилось за
эту девушку: какая сила заставляет ее обнажаться перед нами?
Эта женщина пришла к нему за помощью и
именно благодаря его помощи лежала теперь перед нами; интересно, знают ли
это близкие умершей, объяснил ли им оператор причину ее смерти?
Вот передо мною больной; он лихорадит и жалуется на боли в боку; я выстукиваю бок: притупление звука показывает, что в
этом месте грудной клетки легочный воздух заменен болезненным выделением; но где
именно находится
это выделение, — в легком или в полости плевры?
У больного парализована левая нога; я ударяю ему молоточком по коленному сухожилию — нога высоко вскидывается;
это указывает на то, что поражение лежит не в периферических нервах, а где-нибудь выше их выхода из спинного мозга, но где
именно?
Выслушивая сердце, можно с точностью определить, какой
именно из его четырех клапанов действует неправильно и в чем заключается причина
этой неправильности — в сращении клапана или его недостаточности; соответственными зеркалами мы в состоянии осмотреть внутренность глаза, носоглоточное пространство, гортань, влагалище, даже мочевой пузырь и желудок; невидимая, загадочная и непонятная «зараза» разгадана; мы можем теперь приготовлять ее в чистом виде в пробирке и рассматривать под микроскопом.
Хотя он и находил надежды Петреску несколько преувеличенными, но не отрицал, что некоторые из его больных выздоровели
именно только благодаря примененному им способу Петреску; по мнению автора, способ
этот можно бы рекомендовать как последнее средство в тяжелых случаях у алкоголиков и стариков.
Новых, еще не испытанных средств применять нельзя; отказываться от средств, уже признанных, тоже нельзя: тот врач, который не стал бы лечить сифилиса ртутью, оказался бы, с
этой точки зрения, не менее виноватым, чем тот, который стал бы лечить упомянутую болезнь каким-либо неизведанным средством; чтобы отказаться от старого, нужна не меньшая дерзость, чем для того, чтобы ввести новое; между тем история медицины показывает, что теперешняя наука наша, несмотря на все ее блестящие положительные приобретения, все-таки больше всего, пользуясь выражением Мажанди, обогатилась
именно своими потерями.
А между тем
именно настоящее время делает
эти вопросы особенно настоятельными.
Я ограничусь при
этом одною лишь областью венерических болезней; несмотря на щекотливость предмета, мне приходится остановиться
именно на
этой области, потому что она особенно богата такого рода фактами: дело в том, что венерические болезни составляют специальный удел людей и ни одна из них не прививается животным; поэтому многие вопросы, которые в других отраслях медицины решаются животными прививками, в венерологии могут быть решены только прививкою людям.
Как определить, что
именно в
этом сложном деле вызвано им?
Выходило так, что я должен верить на слово в то, что
эти и многие другие средства действуют
именно указываемым образом.
Я сам понимал, что мысль
эта нелепа: теперешняя бессистемная, сомневающаяся научная медицина, конечно, несовершенна, но она все-таки неизмеримо полезнее всех выдуманных из головы систем и грубых эмпирических обобщений;
именно совесть врача и не позволила бы ему гнать больных в руки гомеопатов, пасторов Кнейппов и Кузьмичей.
А испытываемое при
этом чувство есть нечто, очень похожее
именно на покалывание совести.
При взгляде на них мне не просто тяжело, как было тяжело, например, смотреть первое время на страдания оперируемого человека; мне
именно стыдно, неловко смотреть в
эти, облагороженные страданием, почти человеческие глаза умирающих собак.
В Западной Европе уже несколько десятилетий ведется усиленная агитация против живосечений; в последние годы
эта агитация появилась и у нас в России. В основу своей проповеди противники живосечений кладут положение, как раз противоположное тому, которое было мною сейчас указано, —
именно, они утверждают, что живосечения совершенно не нужны науке.
Это значит, что врачи не нужны, а их наука никуда не годится? Но ведь есть многое другое, что науке уже понятно и доступно, во многом врач может оказать существенную помощь. Во многом он и бессилен, но в чем
именно он бессилен, может определить только сам врач, а не больной; даже и в
этих случаях врач незаменим, хотя бы по одному тому, что он понимает всю сложность происходящего перед ним болезненного процесса, а больной и его окружающие не понимают.
Я верю в медицину. Насмешки над нею истекают из незнания смеющихся. Тем не менее во многом мы ведь, действительно, бессильны, невежественны и опасны; вина в
этом не наша, но
это именно и дает пищу неверию в нашу науку и насмешкам над нами. И передо мною все настойчивее начал вставать вопрос:
это недоверие и
эти насмешки я признаю неосновательными, им не должно быть места по отношению ко мне и к моей науке, — как же мне для
этого держаться с пациентом?
И мне казалось, что
это «что-то» есть
именно окутывание себя туманом и возбуждение к себе преувеличенного доверия и ожиданий.
И вот благородное, чистое и прекрасное человеческое тело обращено в приманку для совершенно определенных целей; запретное, недоступное глазу человека другого пола, оно открывается перед ним только в специальные моменты, усиливая сладострастие
этих моментов и придавая ему остроту, и
именно для сладострастников-то привычная нагота и была бы большим ударом [На «классической вальпургиевой ночи» Мефистофель чувствует себя совершенно чужим.
Мне понятно, как Пирогов, с его чутким, отзывчивым сердцем, мог позволить себе ту возмутительную выходку, о которой он рассказывает в своих воспоминаниях. «Только однажды в моей практике, — пишет он, — я так грубо ошибся при исследовании больного, что, сделав камнесечение, не нашел в мочевом пузыре камня.
Это случилось
именно у робкого, богоязненного старика; раздосадованный на свою оплошность, я был так неделикатен, что измученного больного несколько раз послал к черту.
Мне представлялось, что так у меня на глазах умерла моя жена, — и в
это время искать какие-то три рубля, чтоб заплатить врачу! Да будь все врачи ангелами, одно
это оплачивание их помощи в то время, когда кажется, что весь мир должен замереть от горя, — одно
это способно внушить к ним брезгливое и враждебное чувство. Такое
именно чувство, глядя на себя со стороны, я и испытывал к себе.
Поведение коммерсанта поразило меня и заставило сильно задуматься; оно было безобразно и бессмысленно, а между тем в основе его лежал
именно тот возвышенный взгляд на врача, который целиком разделял и я. По мнению коммерсанта, врач должен стыдиться — чего? Что ему нужно есть и одеваться и что он требует вознаграждения за свой труд! Врач может весь свой труд отдавать обществу даром, но кто же сами-то
эти бескорыстные и самоотверженные люди, которые считают себя вправе требовать
этого от врача?
Очень распространено мнение, что незначительность получаемого содержания врачи легко восполняют частною практикою, что
этим именно и объясняются скудные размеры назначаемого им содержания.
Неточные совпадения
Эти «скромности» скрывали напереди и сзади то, что уже не могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что там-то
именно и была самая погибель.
Решено было еще сделать несколько расспросов тем, у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать, что за покупки, и что
именно нужно разуметь под
этими мертвыми душами, и не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.
Они положили наконец потолковать окончательно об
этом предмете и решить, по крайней мере, что и как им делать, и какие меры предпринять, и что такое он
именно: такой ли человек, которого нужно задержать и схватить, как неблагонамеренного, или же он такой человек, который может сам схватить и задержать их всех, как неблагонамеренных.
Это происшествие случилось
именно тогда, когда Чичиков служил при таможне.
Письмо начиналось очень решительно,
именно так: «Нет, я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами;
эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь наша?