Неточные совпадения
Хирург заметно волновался: он нервно крутил усы и притворно скучающим взглядом блуждал по рядам студентов; когда профессор-патолог отпускал какую-нибудь шуточку, он спешил предупредительно улыбнуться; вообще
в его
отношении к патологу было что-то заискивающее, как у школьника перед экзаменатором. Я смотрел на него, и мне странно было подумать, — неужели
это тот самый грозный NN., который таким величественным олимпийцем глядит
в своей клинике?
Гюббенет заканчивает следующими словами: «Считаю нужным заметить, что, произведя множество неудачных опытов над больными, я был вполне убежден, что встречу ту же самую неудачу
в отношении здоровых; только на основании
этого убеждения я и мог себе позволить произвести описанные опыты».
«Вивисекция, — заявляет мистрисс Мона Кэрд, — есть главный враг науки, которая всегда учила, что законы природы гармоничны и не терпят противоречий; но если
эти законы не терпят противоречий, то как возможно, чтоб то, что
в нравственном
отношении несправедливо, было
в научном
отношении справедливо, чтоб то, что жестоко и неправедно, могло вести к миру и здоровью?» (The sanctuary of mercy. 1899, p. 6).
И
в первый раз
это будущее глянуло на меня зловеще и мрачно. Некоторое время я ходил совершенно растерянный, подавленный громадностью той ответственности, которая ждала меня
в будущем. И везде я теперь находил свидетельства того, как во всех
отношениях велика
эта ответственность. Случайно мне попался номер «Новостей терапии», и
в нем я прочел следующее...
Общество живет слишком неверными представлениями о медицине, и
это главная причина его несправедливого
отношения к врачам; оно должно узнать силы и средства врачебной науки и не винить врачей
в том,
в чем виновато несовершенство науки. Тогда и требовательность к врачам понизилась бы до разумного уровня.
Чувствуя
это, я иногда не прочь был и сам
в откровенную минуту высказать свое пренебрежительное и насмешливое
отношение к медицине.
Мне не раз случалось таким тоном говорить о медицине; все, что я рассказывал, была правда, но всегда после подобных разговоров мне становилось совестно;
эту правду я оценивал, становясь на точку зрения своих слушателей,
в душе же у меня, несмотря на все,
отношение к медицине было серьезное и полное уважения.
Я верю
в медицину. Насмешки над нею истекают из незнания смеющихся. Тем не менее во многом мы ведь, действительно, бессильны, невежественны и опасны; вина
в этом не наша, но
это именно и дает пищу неверию
в нашу науку и насмешкам над нами. И передо мною все настойчивее начал вставать вопрос:
это недоверие и
эти насмешки я признаю неосновательными, им не должно быть места по
отношению ко мне и к моей науке, — как же мне для
этого держаться с пациентом?
Везде, на каждом шагу, приходится быть актером; особенно
это необходимо потому, что болезнь излечивается не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила
в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить
эту силу; меня первое время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по
отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим
в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по
отношению к пациентам, обращающимся ко мне
в первый раз; я видел
в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что
это вовсе не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Будущее же
это, такое радостное
в общественном
отношении,
в отношении жизни самого организма безнадежно-мрачно и скудно: ненужность физического труда, телесное рабство, жир вместо мускулов, жизнь ненаблюдательная и близорукая — без природы, без широкого горизонта…
Да, не нужно ничего принимать к сердцу, нужно стоять выше страданий, отчаяния, ненависти, смотреть на каждого больного как на невменяемого, от которого ничего не оскорбительно. Выработается такое
отношение, — и я хладнокровно пойду к тому машинисту, о котором я рассказывал
в прошлой главе, и меня не остановит у порога мысль о незаслуженной ненависти, которая меня там ждет. И часто-часто приходится повторять себе: «Нужно выработать безразличие!» Но
это так трудно…
Нужно ко всему
этому привыкнуть, не нужно тяготиться таким
отношением, потому что
это лежит
в самой сути дела.
Это — странное свойство души притупляться под влиянием привычки
в совершенно определенном, часто очень узком
отношении, оставаясь во всех остальных
отношениях неизменною. Раньше я не мог себе представить, а теперь убежден, что даже тюремщик и палач способны искренне и горячо откликаться на все доброе, если только
это доброе лежит вне сферы их специальности.
Я замечаю, как все больше начинаю привыкать к страданиям больных, как
в отношениях с ними руководствуюсь не непосредственным чувством, а головным сознанием, что держаться следует так-то.
Это привыкание дает мне возможность жить и дышать, не быть постоянно под впечатлением мрачного и тяжелого; но такое привыкание врача
в то же время возмущает и пугает меня, — особенно тогда, когда я вижу его обращенным на самого себя.
О,
эта плата! Как много времени должно было пройти, чтоб хоть сколько-нибудь свыкнуться с нею! Каждый твой шаг отмечается рублем, звон
этого рубля непрерывно стоит между тобой и страдающим человеком. Сколько осложнений он вызывает
в отношениях, как часто мешает делу и связывает руки!
Плата —
это лишь печальная необходимость, и чем меньше она будет замешиваться
в отношения между врачом и больным, тем лучше; она делает
эти отношения неестественными и напряженными и часто положительно связывает руки.
Неточные совпадения
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на
этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во всех
отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его
в боковую комнату, где была приготовлена для него постель:
Гостья уже хотела было приступить к делу и сообщить новость. Но восклицание, которое издала
в это время дама приятная во всех
отношениях, вдруг дало другое направление разговору.
А потому, для избежания всего
этого, будем называть даму, к которой приехала гостья, так, как она называлась почти единогласно
в городе N.: именно, дамою приятною во всех
отношениях.
— Мне не нужно знать, какие у вас
отношения; я
в дела фамильные не мешаюсь,
это ваше дело. Вам понадобились души, я и продаю вам, и будете раскаиваться, что не купили.
— Ну, слушайте же, что такое
эти мертвые души, — сказала дама приятная во всех
отношениях, и гостья при таких словах вся обратилась
в слух: ушки ее вытянулись сами собою, она приподнялась, почти не сидя и не держась на диване, и, несмотря на то что была отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала похожа на легкий пух, который вот так и полетит на воздух от дуновенья.