Неточные совпадения
Но лично я привык к трупам довольно скоро и с увлечением просиживал
целые часы за препаровкою, раскрывавшею передо мною все тайны человеческого тела;
в течение семи-восьми месяцев я ревностно занимался анатомией, целиком отдавшись ей, — и на это время взгляд мой на человека как-то удивительно упростился.
Мы учимся на больных; с этой
целью больные и принимаются
в клиники; если кто из них не захочет показываться и давать себя исследовать студентам, то его немедленно, без всяких разговоров, удаляют из клиники. Между тем так ли для больного безразличны все эти исследования и демонстрации?
Каждый день по утрам
в прихожей и у подъезда клиники можно видеть просительниц,
целыми часами поджидающих ассистента.
Сказать кстати, право вскрывать умерших больных присвоили себе, помимо клиник, и вообще все больницы, — присвоили совершенно самовольно, потому что закон им такого права не дает; обязательные вскрытия производятся по закону только
в судебно-медицинских
целях.
На основании своего опыта я думаю, что
в маленьких городках вообще едва ли было бы возможно вести гинекологическую клинику, если бы все без исключения пациентки не хлороформировались для
целей исследования.
И, как всегда
в такие времена, голову поднимает эмпирия, и практика наводняется
целым морем всевозможных новых средств; без конца и без перерыва предлагаются все новые и новые химические вещества — анезин, косаприн, голокаин, криофин, мидрол, фезин и тысячи других.
Я продержал больного
в этом положении еще
целую неделю для того, чтобы показать его по возможности большему числу врачей и дать им возможность удостовериться
в действительности факта.
С
целью решения вопроса, заразительно ли молоко женщин, больных сифилисом, Падова привил четырем здоровым кормилицам молоко, взятое от сифилитички; результат во всех случаях получился отрицательный [Лансеро, стр. 614.]. Этим же вопросом занимался д-р Р. Фосс; он привил
в Калинкинской больнице молоко сифилитической женщины трем проституткам, «давшим на опыт свое согласие».
Сотня-другая врачей, видящих
в больных людях лишь объекты для своих опытов, не дает еще права клеймить
целое сословие, к которому принадлежат эти врачи.
В прошлом веке, чтобы «помочь» прорезыванию зубов, детям делали по десяти и двадцати раз разрезы десен, делали это даже десятидневным детям; еще
в 1842 году Ундервуд советовал при этом разрезать десны на протяжении
целых челюстей, и притом резать поглубже, до самых зубов, «повреждения которых нечего опасаться».
С этим веселым шельмецом можно было проводить, не скучая,
целые часы. Сидя с ним, я чувствовал, что между нами установилась какая-то связь и что мы уже многое понимаем друг
в друге.
Без живосечений познать и понять живой организм невозможно; а без полного и всестороннего понимания его и высшая
цель медицины, лечение — неверно и ненадежно.
В 1895 году известный физиолог, проф. И. П. Павлов, демонстрировал
в одном из петербургских медицинских обществ собаку с перерезанными блуждающими нервами; опытами над этой собакой ему удалось разрешить некоторые очень важные вопросы
в области физиологии пищеварения. Фельетонист «Нового времени» Житель резко обрушился за эти опыты на проф. Павлова.
«Примененные доктором Шпитцером смазывания йодистым коллодием не повели к гангрене
в ряде опытов, специально произведенных факультетом с этою
целью.
В публике сильно распространены всевозможные «общедоступные лечебники» и популярные брошюры о лечении;
в мало-мальски интеллигентной семье всегда есть домашняя аптечка, и раньше чем позвать врача, на больном испробуют и касторку, и хинин, и салициловый натр, и валерьянку; недавно
в Петербурге даже основалось
целое общество «самопомощи
в болезнях».
И как будто жизнь задалась специальною
целью посмотреть, что выйдет из этого организма, если ставить его
в самые немыслимые положения и условия.
Положительных свойств, нужных для изменившихся условий среды, человеческий организм не приобретает; зато он обнаруживает большую склонность терять уже имеющиеся у него положительные свойства. Медицина, стремясь к своим
целям, и
в этом отношении грозит оказать человечеству очень плохую услугу.
С
целью поддержки здоровья можно три минуты
в день убить на чистку зубов, но неодолимо-скучно и противно несколько часов употреблять на бессмысленные и бесплодные физические упражнения.
Я пошел домой за инструментами и перевязочным материалом… Боже мой, какая нелепость!
Целый месяц
в двух шагах от нее была помощь, — и какое-то дикое, уродливое чувство загородило ей эту помощь, и только теперь она решилась перешагнуть через преграду, — теперь, когда, может быть, уж слишком поздно…
Глядя на меня
в полумраке вагона своими ясными, спокойными глазами, она рассказывала мне о симптомах своей болезни, об ее начале; она посвятила меня во все самые сокровенные стороны своей половой и брачной жизни, не было ничего, перед чем бы она остановилась; и все это без всякой нужды, без всякой
цели, даже без моих расспросов!
И вот благородное, чистое и прекрасное человеческое тело обращено
в приманку для совершенно определенных
целей; запретное, недоступное глазу человека другого пола, оно открывается перед ним только
в специальные моменты, усиливая сладострастие этих моментов и придавая ему остроту, и именно для сладострастников-то привычная нагота и была бы большим ударом [На «классической вальпургиевой ночи» Мефистофель чувствует себя совершенно чужим.
И она хватала мои руки, чтобы
целовать их. Екатерина Александровна, улыбаясь своими славными сумрачными глазами, горячо пожимала мне руку обеими руками. А я — я смотрел
в глаза обеих женщин, сиявшие такою восторженною признательностью, и мне казалось, что я еще вижу
в них исчезающий отблеск той ненависти, с которою глаза эти смотрели на меня три дня назад.
Анри Беранже
в своей статье «Интеллигентный пролетариат во Франции» говорит: «
Целая половина парижских врачей находится
в положении, не достигающем уровня безбедного существования; большая же часть этой половины
в действительности нищенствует, — нищенствует
в буквальном смысле этого слова, так как представители этой профессии нередко ночуют
в ночлежных домах.
Да, выход
в другом. Этот единственный выход —
в сознании, что мы — лишь небольшая часть одного громадного, неразъединимого
целого, что исключительно лишь
в судьбе и успехах этого
целого мы можем видеть и свою личную судьбу и успех.
Он был как будто один
в целом мире; он на цыпочках убегал от няни, осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.