Неточные совпадения
Притом, все равно ничего не достигнешь даже
в том
случае, если только для этого и жить.
Впрочем, привычка эта вырабатывается скорее, чем можно бы думать, и я не знаю
случая, чтобы медик, одолевший препаровку трупов, отказался от врачебной дороги вследствие неспособности привыкнуть к стонам и крови. И слава богу, разумеется, потому что такое относительное «очерствение» не только необходимо, но прямо желательно; об этом не может быть и спора. Но
в изучении медицины на больных есть другая сторона, несравненно более тяжелая и сложная,
в которой далеко не все столь же бесспорно.
В больнице, где я впоследствии работал, произошел однажды такой
случай: лежал у нас мальчик лет пяти с брюшным тифом; у него появились признаки прободения кишечника;
в таких
случаях прежде всего необходим абсолютный покой больного.
Мне кровь бросилась
в лицо: это был первый
случай, когда перед нами вывели молодую пациентку.
Было ли во мне какое-нибудь сладострастное чувство
в то время, когда больная обнажалась на наших глазах? Было, но очень мало: главное, что было, — это страх его. Но потом, дома, воспоминание о происшедшем приняло тонкосладострастный оттенок, и я с тайным удовольствием думал о том, что впереди предстоит еще много подобных
случаев.
В тот же день, вечером, ко мне зашла одна знакомая курсистка. Я рассказал ей описанный
случай.
Какой
в таком
случае смысл
в самом диагнозе?
«Лечение аневризмы аорты, — говорится, например,
в руководстве Штрюмпеля, — до сих пор дает еще очень сомнительные результаты; тем не менее
в каждом данном
случае мы вправе испробовать тот или другой из рекомендованных способов».
Положим, нам неясна болезнь пациента, и нужно выждать ее выяснения, или болезнь неизлечима, а симптоматических показаний нет; «но ведь вы не можете оставить больного без лекарства», — и вот
в этих
случаях и следовало назначать «безразличные» средства, для подобных назначений
в медицине существует даже специальный термин — «прописать лекарство, ut aliquid fiat» (сокращенное вместо «ut aliquid fieri videatur, — чтобы больному казалось, будто для него что-то делают»).
Я как будто даже был доволен тем, что не могу ориентироваться
в моем
случае: моя ли вина, что наша, с позволения сказать, наука не дает мне для этого никакой надежной руководящей нити?
Я тщательно исследую, сохранила ли кожа свою чувствительность, поражены ли другие конечности, правильно ли функционируют головные нервы и пр., — и могу, наконец, с полной уверенностью сказать: поражение, вызвавшее
в данном
случае паралич левой ноги, находится
в коре центральной извилины правого мозгового полушария, недалеко от темени…
Явился Листер, ввел антисептику, она сменилась еще более совершенной асептикой, и хирурги из бессильных рабов гнойного заражения стали его господами;
в настоящее время, если оперированный умирает от гнойного заражения, то
в большинстве
случаев виновата
в этом уж не наука, а оператор.
Хорошо, если у больного окажется такая болезнь, при которой можно будет ждать: тогда я пропишу что-нибудь безразличное и потом справлюсь дома, что
в данном
случае следует делать.
Характерно также то, что
в своем распознавании я остановился на самой редкой из всех болезней, которые можно было предположить. И
в моей практике это было не единичным
случаем: кишечные колики я принимал за начинающийся перитонит; где был геморрой, я открывал рак прямой кишки и т. п. Я был очень мало знаком с обыкновенными болезнями, — мне прежде всего приходила
в голову мысль о виденных мною
в клиниках самых тяжелых, редких и «интересных»
случаях.
Однажды, месяца через два после начала моей практики, я получил приглашение приехать к жене одного суконного фабриканта; это был первый
случай, когда меня позвали
в богатый дом: до того времени практика моя ограничивалась ремесленниками, мелкими торговцами, офицерскими вдовами и т. п.
У больной оказался острый сочленовный ревматизм, как раз такая болезнь, против которой медицина имеет верное, специфическое средство
в виде салициловой кислоты. Для начала практики нельзя было желать
случая, более благоприятного.
— Ну да, вы мне это говорите для того, чтобы меня утешить… А долго я,
в таком
случае, буду еще мучиться?
—
В таком
случае продолжайте, если не хотите, чтоб процесс снова обострился.
В этом
случае моя записная книжка указывала следующее лечение: «энергические слабительные, глотать кусочки льда; если ничего не помогает, немедленно трахеотомия».
В книгах не было указания на возможность подобного «осложнения» при тифе; но разве книги могут предвидеть все мелочи? Я был
в отчаянии: я так глуп и несообразителен, что не гожусь во врачи; я только способен действовать по-фельдшерски, по готовому шаблону. Теперь мне смешно вспомнить об этом отчаянии: студентам очень много твердят о необходимости индивидуализировать каждый
случай, но умение индивидуализировать достигается только опытом.
Само по себе это не представляло большой опасности:
в худшем
случае железы нагноились бы и образовался бы нарыв.
В настоящее время она все больше вытесняет при дифтерите трахеотомию, которая остается только для тех сравнительно редких
случаев, где интубация не помогает.
Операция эта достигает удивительных результатов, проста и безболезненна, но… но лишь
в том
случае, если производится опытной рукой. Нужен большой навык, чтоб легко и без зацепки ввести трубочку
в больную гортань кричащего и испуганного ребенка.
Как же
в данном
случае следует поступать? Ведь я не решил вопроса, — я просто убежал от него. Лично я мог это сделать, но что было бы, если бы так поступали все? Один старый врач, заведующий хирургическим отделением N-ской больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему приходится переживать, когда он дает оперировать молодому врачу: «Нельзя не дать, — нужно же и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того и гляди, заедет ножом черт знает куда?!»
Способ стали применять другие врачи — и
в большинстве
случаев остались им очень довольны.
Хотя он и находил надежды Петреску несколько преувеличенными, но не отрицал, что некоторые из его больных выздоровели именно только благодаря примененному им способу Петреску; по мнению автора, способ этот можно бы рекомендовать как последнее средство
в тяжелых
случаях у алкоголиков и стариков.
«Ни
в одном из моих
случаев, — прибавлял д-р Рехтзамер, — я не мог констатировать смерти больного
в зависимости от отравления наперстянкой».
В мою палату был положен на второй день болезни старик-штукатур; все его правое легкое было поражено сплошь; он дышал очень часто, стонал и метался; жена его сообщила, что он с детства сильно пьет.
Случай был подходящий, и я назначил больному наперстянку по Петреску.
Я вышел из больницы, а восклицательные знаки моего рецепта неотступно стояли перед моими глазами. Мне вспоминались слова д-ра Рехтзамера: «Ни
в одном из моих
случаев я не мог констатировать смерти больного
в зависимости от отравления наперстянкой». — Ну, а если на мою долю выпадет печальная необходимость «констатировать смерть от отравления наперстянкой», — наперстянкой, выписывая которую я сам ставил такие красноречивые восклицательные знаки?
Опираясь на громадный статистический материал, он показал, что
в то время, как эфир, закись азота, бромистый этил и хлороформ дают одну смерть на тысячи и десятки тысяч
случаев, пентал дает одну смертность на 199
случаев.
Результат получился тот же, что и
в первом
случае (р. 150).
Так как больной по всем соображениям должен был пробыть
в госпитале довольно долго и времени, следовательно, имелось
в виду достаточно для того, чтобы выждать результат, то мне этот
случай показался удобным для опыта.
Непонятно, почему
в таком
случае проф. Гюббенет не привил сифилиса себе? Или, может быть, это было бы слишком «дорого» даже и для человечества?
Сам докладчик сделал прививки двум другим больным, также страдавшим волчанкою, и также
в обоих
случаях получил сифилис [Bulletin de l’Academie imperiale de médicine.
Тарновский, испытывая предохранительную жидкость Ланглебера, произвел, между прочим, следующие два опыта: «Отделяемое твердого шанкра
в одном
случае и мокнущих слизистых папул
в другом было положено мною на внутреннюю поверхность плеча здорового субъекта, где с помощью ланцета предварительно была соскоблена кожица.
В обоих
случаях развития сифилитических явлений не последовало» [Э. Лансеро.
С целью решения вопроса, заразительно ли молоко женщин, больных сифилисом, Падова привил четырем здоровым кормилицам молоко, взятое от сифилитички; результат во всех
случаях получился отрицательный [Лансеро, стр. 614.]. Этим же вопросом занимался д-р Р. Фосс; он привил
в Калинкинской больнице молоко сифилитической женщины трем проституткам, «давшим на опыт свое согласие».
Во время припадка лоб у больной становится холодным, а зрачок расширяется; девушка малокровна; все это указывает на то, что причиною мигрени
в данном
случае является раздражение симпатического нерва, вызванное общим малокровием.
Но каким образом и почему малокровие вызвало
в этом
случае раздражение симпатического нерва?
Но
в подавляющем большинстве
случаев этого нет.
В таких
случаях меня охватывали ярость и отчаяние: да что же это за наука моя, которая оставляет меня таким слепым и беспомощным?! Ведь я, как преступник, не могу взглянуть теперь
в глаза этой пущенной мною по миру женщине, а чем же я виноват?
Даже там, где, как
в описанном
случае, диагноз казался мне ясным, действительность то и дело опровергала меня; часто же я стоял перед больным
в полном недоумении: какие-то жалкие, ничего не говорящие данные, — строй из них что-нибудь!
Отвар сенеги рекомендуют назначать для возбуждения кашля
в тех
случаях, когда легкие наполнены жидкою, легко отделяющеюся мокротою.
Я назначал сенегу и приглядывался, — и ни
в одном
случае не мог с уверенностью сказать, что моя сенега действительно удалила из легких больного хоть одну лишнюю каплю мокроты…
Я назначал железо при малокровии и даже
в тех
случаях, когда больной поправлялся, ни разу не мог поручиться за то, что это произошло хоть сколько-нибудь благодаря железу.
Первое время такие неожиданные отзывы прямо ошеломляли меня: да чему же, наконец, верить! И я все больше убеждался, что верить я не должен ничему и ничего не должен принимать как ученик; все заподозрить, все отвергнуть, — и затем принять обратно лишь то,
в действительности чего убедился собственным опытом. Но
в таком
случае, для чего же весь многовековой опыт врачебной науки, какая ему цена?
А
в таком
случае так ли уж бесполезны мы, ординарные врачи?
В данном
случае самое тщательное исследование матки не дало никаких указаний на присутствие миомы; выскабливание было произведено, а следствием этого явилось разложение миомы и смерть больной.
Заметка эта случайно попалась мне на глаза; я легко мог ее и не прочесть, а между тем, если бы
в будущем нечто подобное произошло со мною, то мне уже не было бы оправдания: теперь такой
случай опубликован… Я должен все знать, все помнить, все уметь, — но разве же это по силам человеку?!
Но все-таки висящий над головою дамоклов меч «несчастного
случая» и до сих пор держит меня
в состоянии непрерывной нервной приподнятости.