Неточные совпадения
Хирург заметно волновался: он нервно крутил усы и притворно скучающим взглядом блуждал по рядам студентов; когда профессор-патолог отпускал какую-нибудь шуточку, он спешил предупредительно улыбнуться; вообще
в его
отношении к патологу было что-то заискивающее, как у школьника перед экзаменатором. Я смотрел на него, и мне странно было подумать, — неужели это тот самый грозный NN., который таким величественным олимпийцем глядит
в своей клинике?
Поскольку
в этом
отношении дело касалось разного рода назначений, то все шло легко и просто: я делал назначения, и, если они оказывались неразумными, старший товарищ указывал мне на это, и я исправлял свои ошибки.
С тех пор прошло более двух веков; медицина сделала вперед гигантский шаг, во многом она стала наукой; и все-таки какая еще громадная область остается
в ней, где и
в настоящее время самыми лучшими учителями являются Сервантес, Шекспир и Толстой, никакого
отношения к медицине не имеющие!
И есть много превосходных теоретиков, истинно «научных» медиков, которые
в практическом
отношении не стоят ни гроша.
В настоящее время противники живосечений носятся с Лаусон-Тэтом, очень известным практическим хирургом, и с совершенно уж ни
в каком
отношении неизвестным «медиком-хирургом» Белль-Тайлором.
«Вивисекция, — заявляет мистрисс Мона Кэрд, — есть главный враг науки, которая всегда учила, что законы природы гармоничны и не терпят противоречий; но если эти законы не терпят противоречий, то как возможно, чтоб то, что
в нравственном
отношении несправедливо, было
в научном
отношении справедливо, чтоб то, что жестоко и неправедно, могло вести к миру и здоровью?» (The sanctuary of mercy. 1899, p. 6).
Некоторые из них пытаются поставить вопрос на принципиальную почву; таков, например, английский вивисекционист Генри Солт, автор сочинения «Права животных
в их
отношении к социальному прогрессу».
В сентябре 1899 года англичане тысячами подписывались под адресом осужденному
в Ренне Дрейфусу;
в то же время те же англичане шиканием и криками зажимали на митинге рот Джону Морлею, протестовавшему против разбойничьего
отношения Англии к Трансваалю.
И
в первый раз это будущее глянуло на меня зловеще и мрачно. Некоторое время я ходил совершенно растерянный, подавленный громадностью той ответственности, которая ждала меня
в будущем. И везде я теперь находил свидетельства того, как во всех
отношениях велика эта ответственность. Случайно мне попался номер «Новостей терапии», и
в нем я прочел следующее...
Общество живет слишком неверными представлениями о медицине, и это главная причина его несправедливого
отношения к врачам; оно должно узнать силы и средства врачебной науки и не винить врачей
в том,
в чем виновато несовершенство науки. Тогда и требовательность к врачам понизилась бы до разумного уровня.
Чувствуя это, я иногда не прочь был и сам
в откровенную минуту высказать свое пренебрежительное и насмешливое
отношение к медицине.
Мне не раз случалось таким тоном говорить о медицине; все, что я рассказывал, была правда, но всегда после подобных разговоров мне становилось совестно; эту правду я оценивал, становясь на точку зрения своих слушателей,
в душе же у меня, несмотря на все,
отношение к медицине было серьезное и полное уважения.
Самыми несчастными пациентами
в этом
отношении являются разного сорта «высокие особы», — нетерпеливые, избалованные, которые самую наличность неустраненного хотя бы легкого страдания ставят
в вину лечащему их врачу.
Я верю
в медицину. Насмешки над нею истекают из незнания смеющихся. Тем не менее во многом мы ведь, действительно, бессильны, невежественны и опасны; вина
в этом не наша, но это именно и дает пищу неверию
в нашу науку и насмешкам над нами. И передо мною все настойчивее начал вставать вопрос: это недоверие и эти насмешки я признаю неосновательными, им не должно быть места по
отношению ко мне и к моей науке, — как же мне для этого держаться с пациентом?
Одно из главных достоинств Льва Толстого, как художника, заключается
в поразительно человечном и серьезном
отношении к каждому из рисуемых им лиц; единственное исключение он делает для врачей: их Толстой не может выводить без раздражения и почти тургеневского подмигивания читателю.
Древнеиндийская медицина была
в этом
отношении пряма и жестоко искренна: она имела дело только с излечимыми больными, неизлечимый не имел права лечиться; родственники отводили его на берег Ганга, забивали ему нос и рот священным илом и бросали
в реку…
Везде, на каждом шагу, приходится быть актером; особенно это необходимо потому, что болезнь излечивается не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила
в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по
отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим
в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по
отношению к пациентам, обращающимся ко мне
в первый раз; я видел
в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что это вовсе не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Медицина есть наука о лечении людей. Так оно выходило по книгам, так выходило и по тому, что мы видели
в университетских клиниках. Но
в жизни оказывалось, что медицина есть наука о лечении одних лишь богатых и свободных людей. По
отношению ко всем остальным она являлась лишь теоретическою наукою о том, как можно было бы вылечить их, если бы они были богаты и свободны; а то, что за отсутствием последнего приходилось им предлагать на деле, было не чем иным, как самым бесстыдным поруганием медицины.
Положительных свойств, нужных для изменившихся условий среды, человеческий организм не приобретает; зато он обнаруживает большую склонность терять уже имеющиеся у него положительные свойства. Медицина, стремясь к своим целям, и
в этом
отношении грозит оказать человечеству очень плохую услугу.
Взять, далее, вообще заразные болезни. По
отношению к тем из них, которые обычны
в данной местности и данном народе, человеческий организм оказывается несравненно более стойким, чем по
отношению к болезням, дотоле неведомым. Скарлатина среди дикарей сразу уносит
в могилу половину населения.
В Полинезии много туземцев истреблено оружием, но еще более — «белой болезнью» (чахоткою).
В этом
отношении особенного интереса заслуживают опыты искусственной иммунизации человека.
Человек
в этом
отношении страшно отстал от жизни.
Но такая стыдливость ни
в коем случае не исключает серьезного и нестыдящегося
отношения к человеческому телу и его жизни.
Нам, мужчинам, ничего подобного не приходится переносить, да мы
в этом
отношении и менее щепетильны.
Я вышел возмущенный. Горе их было, разумеется, вполне законно и понятно: но чем заслужил я такое
отношение к себе? Они видели, как я был к ним внимателен, — и хоть бы искра благодарности! Когда-то
в мечтах я наивно представлял себе подобные случаи
в таком виде: больной умирает, но близкие видят, как горячо и бескорыстно относился я к нему, и провожают меня с любовью и признательностью.
Да, не нужно ничего принимать к сердцу, нужно стоять выше страданий, отчаяния, ненависти, смотреть на каждого больного как на невменяемого, от которого ничего не оскорбительно. Выработается такое
отношение, — и я хладнокровно пойду к тому машинисту, о котором я рассказывал
в прошлой главе, и меня не остановит у порога мысль о незаслуженной ненависти, которая меня там ждет. И часто-часто приходится повторять себе: «Нужно выработать безразличие!» Но это так трудно…
Нужно ко всему этому привыкнуть, не нужно тяготиться таким
отношением, потому что это лежит
в самой сути дела.
Но вот выдается редкий день, когда у тебя все благополучно: умерших нет, больные все поправляются,
отношение к тебе хорошее, — и тогда, по неожиданно охватившему тебя чувству глубокого облегчения и спокойствия, вдруг поймешь,
в каком нервно-приподнятом состоянии живешь все время.
Это — странное свойство души притупляться под влиянием привычки
в совершенно определенном, часто очень узком
отношении, оставаясь во всех остальных
отношениях неизменною. Раньше я не мог себе представить, а теперь убежден, что даже тюремщик и палач способны искренне и горячо откликаться на все доброе, если только это доброе лежит вне сферы их специальности.
Заметка приведена мною совершенно точно;
в ней так-таки и напечатано: «какая-то особенная привилегия» и «непонятный обычай». По
отношению к какому другому работнику повернется язык даже у того же г-на А. П-ва сказать, что отдыхать
в праздники есть особенная привилегия, и не тревожить себя по ночам — непонятный обычай? По
отношению к самому себе г. А. П-в навряд ли нашел бы такой обычай особенно непонятным.
Заметка хроникера «Петербургской газеты» ценна тою наивною грубостью и прямотою, с которою она высказывает господствующий
в публике взгляд на законность и необходимость закрепощения врачей. «Являются ли врачи безусловно свободными людьми, могущими располагать своим временем по личному желанию?» Речь тут идет не о служащих врачах, которые, принимая выгоды и обеспечение службы, тем самым, конечно, отказываются от «безусловной свободы»; речь — о врачах вообще, по
отношению к которым люди самих себя не считают связанными решительно ничем.