Неточные совпадения
Моя книжная, отвлеченная наука, не проверенная мною
в жизни, постоянно обманывала меня;
в ее твердые и неподвижные формы никак не могла уложиться
живая жизнь, а сделать эти формы эластичными и подвижными я не умел.
Я бы хотел, чтобы
в дополнение к медицинскому образованию у нас требовалось уменье оперировать на
живых животных.
Но, сколько я знаю, нигде
в мире нет обычая, чтобы молодой хирург допускался к операции на
живом человеке лишь после того, как приобретет достаточно опытности
в упражнениях над
живыми животными.
Да и где уж требовать этого, когда далеко не всегда операциям на
живом человеке предшествует достаточная подготовка даже
в операциях на трупе.
Так было
в тридцатых годах, а вот что сообщает о современных хирургах уже упомянутый выше профессор А. С. Таубер: «
В Германии обыкновенно молодые ассистенты хирургических клиник учатся оперировать не на мертвом теле, а на
живом.
Никто не станет отрицать того, что
живая кровь, струящаяся под ударом ножа, или содрогание
живых мышц во время оперирования развивают
в молодом операторе смелость, находчивость и уверенность
в своих действиях; но, с другой стороны, я думаю, не подлежит никакому сомнению, что такое упражнение неопытной руки
в операциях на
живом — негуманно и несогласно с задачами врача вообще».
Да, это все уж совершенно неизбежно, и никакого выхода отсюда нет. Так оно и останется: перед неизбежностью этого должны замолкнуть даже терзания совести. И все-таки сам я ни за что не согласился бы быть жертвой этой неизбежности, и никто из жертв не хочет быть жертвами… И сколько таких проклятых вопросов
в этой страшной науке, где шагу нельзя ступить, не натолкнувшись на
живого человека!
Я имею
в виду врачебные опыты на
живых людях.
Из всех органов последней мне известен только один, упорно и энергично протестовавший против каждой попытки экспериментировать над
живыми людьми, — это русская газета «Врач», выходившая под редакцией недавно умершего проф.
В. А. Манассеина.
Вот передо мною этот загадочный, недоступный мне
живой организм,
в котором я так мало понимаю.
Все это так. Но как быть иначе, где выход? Отказаться от живосечения — это значит поставить на карту все будущее медицины, навеки обречь ее на неверный и бесплодный путь клинического наблюдения. Нужно ясно сознать все громадное значение вивисекций для науки, чтобы понять, что выход тут все-таки один — задушить
в себе укоры совести, подавить жалость и гнать от себя мысль о том, что за страдающими глазами пытаемых животных таится
живое страдание.
Единственно посредством наблюдения над мертвым человеческим телом Гарвей открыл тот факт, что клапаны жил дозволяют крови течь только
в известном направлении…» (Нужно заметить, что знаменитый трактат Гарвея о кровообращении почти сплошь состоит из описаний опытов, произведенных Гарвеем над
живыми животными; вот заглавия нескольких глав трактата: Сар.
Но самое важное — это то, что без живосечений мы решительно не
в состоянии познать и понять
живой организм.
Без живосечений познать и понять
живой организм невозможно; а без полного и всестороннего понимания его и высшая цель медицины, лечение — неверно и ненадежно.
В 1895 году известный физиолог, проф. И. П. Павлов, демонстрировал
в одном из петербургских медицинских обществ собаку с перерезанными блуждающими нервами; опытами над этой собакой ему удалось разрешить некоторые очень важные вопросы
в области физиологии пищеварения. Фельетонист «Нового времени» Житель резко обрушился за эти опыты на проф. Павлова.
В Австрии министр народного просвещения издал
в 1885 году предписание, по которому «опыты на
живых животных могут быть производимы только ради серьезных исследований и лишь
в виде исключения,
в случаях необходимости».
Не существует хоть сколько-нибудь законченной науки об излечении болезней; перед медициною стоит
живой человеческий организм с бесконечно сложною и запутанною жизнью; многое
в этой жизни уже понято, но каждое новое открытие
в то же время раскрывает все большую чудесную ее сложность; темным и малопонятным путем развиваются
в организме многие болезни, неясны и неуловимы борющиеся с ними силы организма, нет средств поддержать эти силы; есть другие болезни, сами по себе более или менее понятные; но сплошь да рядом они протекают так скрыто, что все средства науки бессильны для их определения.
В кабинетах измышлять такие проекты очень нетрудно: «счастье человечества» здесь так величественно и реально, а
живые неделимые, запрятанные
в немые цифры, так легко поддаются сложению и вычитанию!
В душе, конечно, и мы не прочь от бесстыдства, но античное я нахожу чересчур
живым…»
В паралипоменах к «Фаусту» Мефистофель выражается еще откровеннее: Тонкий сладострастник Мопассан с особенною любовью останавливается обыкновенно именно на процессах раздевания.
Мы можем без всякого специального чувства любоваться одетою красавицею; но к
живому нагому женскому телу, не уступай оно
в красоте самой Венеры Милосской, мы нашим воспитанием лишены способности относиться чисто.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что
в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею
живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь
живал; // Со мной, бывало,
в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил
в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой //
В могиле,
в мать-земле сырой!»
Уж темно:
в санки он садится. // «Пади, пади!» — раздался крик; // Морозной пылью серебрится // Его бобровый воротник. // К Talon помчался: он уверен, // Что там уж ждет его Каверин. // Вошел: и пробка
в потолок, // Вина кометы брызнул ток; // Пред ним roast-beef окровавленный // И трюфли, роскошь юных лет, // Французской кухни лучший цвет, // И Страсбурга пирог нетленный // Меж сыром лимбургским
живым // И ананасом золотым.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной,
живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который,
в горе и
в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них
живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.