Неточные совпадения
Мы с горькою завистью смотрели на тех счастливцев, которые
были оставлены ординаторами при клиниках: они
могли продолжать учиться, им предстояло работать не на свой страх,
а под руководством опытных и умелых профессоров.
Осмотрев больного, Иван Семенович заставил его сесть, набрал в гуттаперчевый баллон теплой воды и, введя наконечник между зубами больного, проспринцевал ему рот: вышла масса вязкой, тягучей слизи. Больной сидел, кашляя и перхая,
а Иван Семенович продолжал энергично спринцевать: как он не боялся, что больной захлебнется?.. С каждым новым спринцеванием слизь выделялась снова и снова; я
был поражен, что такое невероятное количество слизи
могло уместиться во рту человека.
Одних указаний здесь мало; как бы мой руководитель ни
был опытен, но главное все-таки я должен приобрести сам; оперировать твердо и уверенно
может только тот, кто имеет навык,
а как получить этот навык, если предварительно не оперировать, — хотя бы рукою нетвердою и неуверенною?
И вот к человеку подходят только с известною возможностью, что применяемое средство поможет ему или не повредит; тут всегда больший или меньший риск, расчеты
могут не оправдаться, и притом это не всегда сразу делается очевидным: клиническое наблюдение трудно и сложно; часто бывает, что средство долго производит благоприятное впечатление,
а затем оказывается, что это
было лишь результатом самовнушения.
А относительно настоящего можно лишь повторить то, что сказал когда-то средневековый арабский писатель Аерроес: «Честному человеку
может доставлять наслаждение теория врачебного искусства, но его совесть никогда не позволит ему переходить к врачебной практике, как бы обширны ни
были его познания».
При теперешнем несовершенстве теоретической медицины медицина практическая
может быть только искусством,
а не наукой.
Заметка эта случайно попалась мне на глаза; я легко
мог ее и не прочесть,
а между тем, если бы в будущем нечто подобное произошло со мною, то мне уже не
было бы оправдания: теперь такой случай опубликован… Я должен все знать, все помнить, все уметь, — но разве же это по силам человеку?!
А он должен ясно понять, что значит для меня потерять Наташу, он наверное должен сделать операцию удачно, в противном случае это
будет ужасно, и ему не
может быть извинения, — ни ему, ни науке: не смеет он ни в чем погрешить!..
Это значит, что врачи не нужны,
а их наука никуда не годится? Но ведь
есть многое другое, что науке уже понятно и доступно, во многом врач
может оказать существенную помощь. Во многом он и бессилен, но в чем именно он бессилен,
может определить только сам врач,
а не больной; даже и в этих случаях врач незаменим, хотя бы по одному тому, что он понимает всю сложность происходящего перед ним болезненного процесса,
а больной и его окружающие не понимают.
Этому я
могу помочь, этому нет;
а все они идут ко мне, все одинаково хотят
быть здоровыми, и все одинаково вправе ждать от меня спасения. И так становятся понятными те вопли отчаянной тоски и падения веры в свое дело, которыми полны интимные письма сильнейших представителей науки. И чем кто из них сильнее, тем ярче осужден чувствовать свое бессилие.
Ко мне приходит прачка с экземою рук, ломовой извозчик с грыжею, прядильщик с чахоткою; я назначаю им мази, пелоты и порошки — и неверным голосом, сам стыдясь комедии, которую разыгрываю, говорю им, что главное условие для выздоровления — это то, чтобы прачка не
мочила себе рук, ломовой извозчик не поднимал тяжестей,
а прядильщик избегал пыльных помещений. Они в ответ вздыхают, благодарят за мази и порошки и объясняют, что дела своего бросить не
могут, потому что им нужно
есть.
Все яснее и неопровержимее для меня становилось одно: медицина не
может делать ничего иного, как только указывать на те условия, при которых единственно возможно здоровье и излечение людей; но врач, — если он врач,
а не чиновник врачебного дела, — должен прежде всего бороться за устранение тех условий, которые делают его деятельность бессмысленною и бесплодною; он должен
быть общественным деятелем в самом широком смысле слова, он должен не только указывать, он должен бороться и искать путей, как провести свои указания в жизнь.
Гигиена рекомендует не ставить в спальне кровати между окном и печкою: спящий человек
будет в таком случае находиться в токе воздуха, идущем от холодных стекол окна к нагретой печке,
а это
может повести к простуде.
Сестра стояла молча, и из ее глаз непроизвольно текли крупные слезы; гордая, она досадовала, что не
может их удержать, и они капали еще чаще. Ее большое горе
было опошлено и измельчено, таких, как она, — тысячи, и ничего в ее горе нет ни для кого ужасного…
А она так ждала его совета, так надеялась!
Поведение коммерсанта поразило меня и заставило сильно задуматься; оно
было безобразно и бессмысленно,
а между тем в основе его лежал именно тот возвышенный взгляд на врача, который целиком разделял и я. По мнению коммерсанта, врач должен стыдиться — чего? Что ему нужно
есть и одеваться и что он требует вознаграждения за свой труд! Врач
может весь свой труд отдавать обществу даром, но кто же сами-то эти бескорыстные и самоотверженные люди, которые считают себя вправе требовать этого от врача?
Если бы люди всех профессий — адвокаты, чиновники, фабриканты, помещики, торговцы — делали для несостоятельных людей столько же, сколько в пределах своей профессии делают врачи, то самый вопрос о бедных до некоторой степени потерял бы свою остроту. Но
суть в том, что врачи должны
быть бескорыстными,
а остальные… остальные
могут довольствоваться тем, чтоб требовать этого бескорыстия от врачей.
Пока я рыскал по городу в поисках за врачом, больной умер;
а мог бы
быть спасен.
— Служба крайне тяжелая! — повторил он и снова замолчал. — В газетах пишут: «д-р Петров
был пьян». Верно, я
был пьян, и это очень нехорошо. Все вправе возмущаться. Но сами-то они, — ведь девяносто девять из них на сто весьма не прочь
выпить, не раз бывают пьяны и в вину этого себе не ставят. Они только не
могут понять, что другому человеку ни одна минута его жизни не отдана в его полное распоряжение…
А это, брат, ох, как тяжело, — не дай бог никому!..
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; //
А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок,
а порой // Блистал послушною слезой!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И,
может быть, на много дней.
П.
А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я
мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это
было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше
мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.