«Я живуч, как дворовая собака, — говорит Версилов. — Я дожил почти до пятидесяти лет и до сих пор не ведаю, хорошо это, что я дожил, или дурно. Конечно, я люблю жить, и это прямо выходит из дела; но любить жизнь такому, как я, — подло… И неужели земля только для таких, как мы, стоит? Всего вернее, что да; но идея
эта уж слишком безотрадна…»
Неточные совпадения
«А шельма, однако ж,
этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь
слишком уж жить ему хочется. Насчет
этого пункта
этот народ — подлецы».
Там, высоко над пропастью, благообразно расхаживают и радуются спасенные… Да полно, не вытащены ли они на свою высоту из пропасти как раз на
этом аркане?
Слишком уж они забыли те вопросы, которые остались на дне пропасти,
слишком устали от трудного подъема,
слишком безмятежны. Против буйных и неистовых вопрошателей
слишком «знают меру и сроки».
Было тут, в
этих слишком внезапных словах его, нечто
слишком таинственное и
слишком субъективное, может быть, и ему самому неясное, но
уже несомненно его мучившее».
«Ты не можешь понимать.
Это слишком ужасно. Я стараюсь вовсе не смотреть… Ты говоришь, — выйти замуж за Алексея, и что я не думаю об
этом… Я не думаю? Нет дня и часа, когда бы я не думала и не упрекала себя за то, что думаю… потому что мысли об
этом могут с ума свести. Когда я думаю об
этом, то я
уже не засыпаю без морфина».
Что же
это, наконец, такое?.. Вместе с Ницше мы постарались совсем забыть об Аполлоне. Но теперь
уж решительно невозможно не вспомнить о нем, — дело
слишком ясно. «Я окрестил
эту веру именем Диониса»… Очевидно, Ницше окончательно запутался в своих святцах:
эту веру можно окрестить, и нельзя иначе окрестить, как только одним именем, — именем Аполлона.
Городничий. Я бы дерзнул… У меня в доме есть прекрасная для вас комната, светлая, покойная… Но нет, чувствую сам,
это уж слишком большая честь… Не рассердитесь — ей-богу, от простоты души предложил.
Неточные совпадения
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно
уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!)
слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в
это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Старуха задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только
уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее
этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще и в ночное время.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной.
Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще
слишком просторно. Тут
уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.
Он
уже хотел было выразиться в таком духе, что, наслышась о добродетели и редких свойствах души его, почел долгом принести лично дань уважения, но спохватился и почувствовал, что
это слишком.
Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были
слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзенный.