Неточные совпадения
Страх смерти — это червь, непрерывно точащий душу
человека. Кириллов, идя против бога, «хочет лишить себя жизни, потому что не хочет
страха смерти». «Вся свобода, — учит он, — будет тогда, когда будет все равно, жить или не жить… Бог есть боль
страха смерти. Кто победит боль и
страх, тот сам станет бог».
Жизнь есть боль, жизнь есть
страх, и
человек несчастен.
«Я только бог поневоле, и я несчастен, ибо я обязан заявить своеволие. Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие… Я ужасно несчастен, ибо я ужасно боюсь.
Страх есть проклятие
человека… Но я заявляю своеволие. Только это одно спасет всех
людей».
Задавленный безумным
страхом смерти, Кириллов учит: «Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый
человек».
Как змеи, сплетаются в клубок самые не согласные, самые чуждые друг другу настроения:
страх смерти и чувство неспособности к жизни, неистовая любовь к жизни и сознание себя недостойным ее. Ко всему этому еще одно: странный какой-то инстинкт неудержимо влечет
человека к самоуничтожению. Страшная смерть полна властного очарования,
человек безвольно тянется к ней, как кролик, говорят, тянется в разверстую пасть удава.
Но потом, в конце романа, в мрачной и страшной картине падения человеческого духа, когда зло, овладев существом
человека, парализует всякую силу сопротивления, всякую охоту борьбы с мраком, падающим на душу и сознательно, излюбленно, со страстью отмщения принимаемым душою вместо света, — в этой картине — столько назидания для судьи человеческого, что, конечно, он воскликнет в
страхе и недоумении: «Нет, не всегда мне отмщение, и не всегда Аз воздам», и не поставит бесчеловечно в вину мрачно павшему преступнику того, что он пренебрег указанным вековечно светом исхода и уже сознательно отверг его».
Перед «отмщением» Толстой преклоняется не «в
страхе и недоумении», не как перед высшею тайною, о которой
человек не смеет рассуждать.
Почти
страх охватывает душу, когда представляешь себе
людей, смогших создать такого бога.
Поэтому смущением и
страхом встречает
человек выпадающее на его долю счастье.
Полнота жизни тянет
человека изведать, что такое
страх?
Полнота жизни может тянуть
человека изведать то, что вызывает
страх, — и наслаждение его будет в том, чтобы оказаться выше
страха, чтоб насмеяться над ним.
Не уйти никуда от несчётных скорбей:
Ходит всюду болезнь,
люди в
страхе немом,
О спасенье не думая, гибнут.
Благодатных плодов не приносит земля,
Жены в муках кричат и не могут родить…
Раздаются мрачные
Песни похоронные.
Ты приди, помилуй нас,
Защити от гибели,
О, Тучегонителя
Золотая дочь!
Возможно, что в каждом отдельном случае трагедия смягчает и разряжает
страх и сострадание; тем не менее, в общем они могли бы увеличиваться под действием трагедии, так что в целом трагедия делала бы
людей более трусливыми и сантиментальными.
Неточные совпадения
Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на губах его, не пошутил ли он; но ничего не было видно такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал, не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со
страхом посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны, не было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в глазах сумасшедшего
человека, все было прилично и в порядке.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и
страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому, что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с
людьми или с судьбою…
Мне
страх хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку — желание, свойственное всем путешествующим и записывающим
людям.
Раскольникову давно уже хотелось уйти; помочь же ему он и сам думал. Мармеладов оказался гораздо слабее ногами, чем в речах, и крепко оперся на молодого
человека. Идти было шагов двести — триста. Смущение и
страх все более и более овладевали пьяницей по мере приближения к дому.
— Да садитесь, Порфирий Петрович, садитесь, — усаживал гостя Раскольников, с таким, по-видимому, довольным и дружеским видом, что, право, сам на себя подивился, если бы мог на себя поглядеть. Последки, подонки выскребывались! Иногда этак
человек вытерпит полчаса смертного
страху с разбойником, а как приложат ему нож к горлу окончательно, так тут даже и
страх пройдет. Он прямо уселся пред Порфирием и, не смигнув, смотрел на него. Порфирий прищурился и начал закуривать папироску.