Жизнью переполнена душа, жизнью пронизан весь мир вокруг — и непонятен странный вопрос: «для чего жизнь?» Только ужасающее разложение в человеке инстинкта жизни делает возможным этот вопрос — бессмысленный и смешной при наличности инстинкта жизни, не разрешимый при его отсутствии никакими
силами разума.
Неточные совпадения
Больше, чем кто-либо другой, Достоевский знает, что
разуму и не дано собственными
силами разрешать подобные вопросы;
разум может только передать сознанию ответы другого голоса, лежащего глубже и сокровеннее.
Бергсон говорит: «Мы не только разумные существа. Возле нашей умозрительной и логической мысли находится неопределенная туманность из той самой сущности, за счет которой образовалось блестящее ядро, наш
разум. В этой туманности еще находятся
силы, дополняющие
разум; мы только смутно чувствуем их, сосредоточившись в себе».
Разум, который дал человеку власть и
силу над миром, в то же время сузил человека, сделал его однобоким, задержал его развитие в других направлениях.
Разум вдруг отступает, выдвигается другая
сила.
В минуту большой опасности бывает, что в человеке вдруг просыпается та же уверенная, хладнокровная и зоркая
сила инстинкта; она пренебрежительно отстраняет растерявшийся
разум, схватывает положение во всей его сложности и выводит человека из опасности.
У нас же как раз обратное. В смерть мы верим твердо, мы понимаем ее и вечно чувствуем. Жизни же не понимаем, не чувствуем и даже представить себе неспособны, как можно в нее верить. А что верят в нее дети, мы объясняем тем, что они неразумны. И труднее всего нам понять, что слепота наша к жизни обусловлена не
разумом самим по себе, а тем, что
силы жизни в человеке хватает обычно лишь на первый-второй десяток лет; дальше же эта
сила замирает.
Когда Дионис нисходит в душу человека, чувство огромной полноты и
силы жизни охватывает ее. Какие-то могучие вихри взвиваются из подсознательных глубин, сшибаются друг с другом, ураганом крутятся в душе. Занимается дух от нахлынувшего ужаса и нечеловеческого восторга,
разум пьянеет, и в огненном «оргийном безумии» человек преображается в какое-то иное, неузнаваемое существо, полное чудовищного избытка
сил.
Чуждый руководства, столь нужного для ускорения в познаниях, он первую
силу разума своего, память, острит и украшает тем, что бы рассудок его острить долженствовало.
Она не есть акт одной познавательной способности, отрешенной от других, но акт всех
сил разума, охваченного и плененного до последней его глубины живою истиной откровенного факта.
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее сознание, что есть в глубине души живое общее сосредоточие для всех отдельных
сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его вере».
Неточные совпадения
Вслушиваясь в это отчаянное воззвание
разума и
силы, он сознавал и взвешивал, что у него осталось еще в остатке воли и куда он понесет, во что положит этот скудный остаток.
События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он; он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну; он не в
силах одному противопоставить упругость воли или увлечься
разумом вслед за другим.
Но, предложив вам пути к познаниям, с тех пор, как начали
разума своего ощущати
силы, сами шествуете к отверстой вам стезе.
Итак, если в Англии суеверие духовное не в
силах было наложить на
разум тяжкую узду ценсуры, возложена она суеверием политическим.
Если бы
силы мои достаточны были, представил бы я, как постепенно великий муж водворял в понятие свое понятия чуждые, кои, преобразовавшись в душе его и
разуме, в новом виде явилися в его творениях или родили совсем другие, уму человеческому доселе недоведомые.