Неточные совпадения
Поэтому вполне естественно и понятно, что, почувствовав гармонию мира, сказав
жизни: «Да, это
правда!» — люди эти приходят не к утверждению
жизни, а как раз к обратному — к полнейшему ее отрицанию.
Если бы
жизнь кругом они, действительно, почувствовали, как
правду, то, как
правду же, они почувствовали бы и самое время. Отрицанием же времени, признанием ненужности его они только еще ярче подчеркивают свою полную неспособность к
жизни и к ее
правде.
«Кто знает, ведь, может, и
правда, что иные всю
жизнь горячатся даже с пеной у рта, убеждая других, единственно, чтобы самим убедиться, да так и умирают неубежденные».
Над этим можно бы только в изумлении развести руками: что его гонит? Преступление, которое надо «искупить» страданием? Но ведь Дмитрий в нем неповинен, не он убил отца. Почему же его ободряет мысль, что он бежит на такую же каторгу, а не на радость и счастье?.. Но не изумляешься. Смотришь кругом на бессильно корчащуюся, немощную и безвольную
жизнь, и во всей нелепице этой начинаешь чувствовать какую-то чудовищную необходимость, почти
правду, рожденную… Из чего?
Эту
правду, таящуюся в детской душе, Толстой чует не только в детях, уже способных сознавать счастье
жизни. Вот грудной ребенок Наташи или Кити. Младенец без искры «сознания», — всякий скажет: кусок мяса. И с поразительною убежденностью Толстой утверждает, что этот кусок мяса «все знает и понимает, и знает, и понимает еще много такого, чего никто не знает». С тою же убежденностью он отмечает это знание в звере и даже в старом тополе.
Загублена вся
жизнь!» Ей опять вспоминалось то, что сказала молодайка, и опять ей гадко было вспомнить про это, но она не могла не согласиться, что в этих словах была и доля грубой
правды».
И вот, живя по этой присущей ему
правде, мерин до последнего своего часа остается полезным для
жизни.
И вдруг перед ним встает смерть. «Нельзя было обманывать себя: что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в
жизни не было с Иваном Ильичем, совершалось в нем». Что бы он теперь ни делал — «вдруг боль в боку начинала свое сосущее дело. Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: неужели только она
правда?»
Перед нами раскрывается загадка смерти. «Неужели только она
правда?» — спрашивает Иван Ильич. Да, перед его
жизнью правда — одна смерть, всегда величавая, глубокая и серьезная. Но в обманный призрак превращается смерть, когда перед нею встанет подлинная
жизнь, достойная померяться с нею в глубине и величавой своей серьезности.
И вот — подошла вплотную к живой
жизни даже такая угрюмо отъединенная душа, — и ясная, строгая
правда этой
жизни осияла душу.
Всей
жизни можно сказать: «да, это
правда!» Все оправдано одним этим мигом, «длящимся, как вечность».
Милый Зевс! Удивляюсь тебе; всему ты владыка,
Все почитают тебя, сила твоя велика,
Взорам открыты твоим помышленья и души людские,
Высшею властью над всем ты обладаешь, о, царь!
Как же, Кронид, допускает душа твоя, чтоб нечестивцы
Участь имели одну с тем, кто по
правде живет,
Чтобы равны тебе были разумный душой и надменный,
В несправедливых делах
жизнь проводящий свою?
Кто же, о кто же из смертных, взирая на все это, сможет
Вечных богов почитать?
Жизнь, как таковая, мир сам по себе начинают представляться человеку отягченными какою-то великою виною. Анаксимандр Милетский в своей натур-философской системе учит, что видимый наш мир, выделяясь из Беспредельного, совершает как бы прегрешение. «Из чего произошли все вещи, в это они, погибая, превращаются по требованию
правды, ибо им приходится в определенном порядке времени претерпеть за неправду кару и возмездие».
Не следует думать, что орфизм был только случайною, маленькою заводью у края широкого потока эллинской духовной
жизни.
Правда, в эпоху расцвета эллинской культуры он не имел широкого распространения в народе, — это случилось позже, в века упадка и разложения, перед появлением христианства. Но с орфизмом, — как и с пифагорейством, во многом родственным с орфизмом, — крепкими нитями были связаны лучшие духовные силы послегомеровской Греции, ее величайшие мыслители и художники.
Правда, Дионис являлся, между прочим, и носителем половых восторгов, фаллус был одним из его символов на празднике Дионисий; но и эти половые восторги для все разрывающего Диониса не имели целью продолжения
жизни.
Оба они знают те пять секунд вечной гармонии, когда человек всей
жизни говорит: «Да, это
правда!» Но Кириллов в бога не верит.
Так вот он, выход сильных! Вот в чем конечная
правда и мудрость
жизни, — в смехе!!!.
Ей прежде всего бросилась в глаза — зыбкость, односторонность, пробелы, местами будто умышленная ложь пропаганды, на которую тратились живые силы, дарования, бойкий ум и ненасытная жажда самолюбия и самонадеянности, в ущерб простым и очевидным, готовым уже
правдам жизни, только потому, как казалось ей, что они были готовые.
Неточные совпадения
Аммос Федорович. А я на этот счет покоен. В самом деле, кто зайдет в уездный суд? А если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так он
жизни не будет рад. Я вот уж пятнадцать лет сижу на судейском стуле, а как загляну в докладную записку — а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что в ней
правда и что неправда.
У первой Матрены // Груздочки ядрены. // Матрена вторая // Несет каравая, // У третьей водицы попью // из ковша: // Вода ключевая, а мера — // душа! // Тошен свет, //
Правды нет, //
Жизнь тошна, // Боль сильна.
Тошен свет, //
Правды нет, //
Жизнь тошна, // Боль сильна. // Пули немецкие, // Пули турецкие, // Пули французские, // Палочки русские! // Тошен свет, // Хлеба нет, // Крова нет, // Смерти нет.
И какая разница между бесстрашием солдата, который на приступе отваживает
жизнь свою наряду с прочими, и между неустрашимостью человека государственного, который говорит
правду государю, отваживаясь его прогневать.
Правда, когда они оба были в хорошем расположении духа, радость
жизни их удвоялась.