Воротившись из поездки в Петербург, Пьер рассказывает о
положении дел в столице, о тайном обществе, которого Пьер один из главных основателей.
Неточные совпадения
Одной дорого ее
положение в свете, другому — его свобода… Что же такое для них их любовь? Серьезное, важное и радостное
дело жизни или только запретное наслаждение? Помешали наслаждению, — и остается только плакать, «как плачут наказанные дети»? А ведь когда зарождалась любовь, Анна проникновенно говорила Вронскому: «Любовь… Это слово для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять…»
Он не видел и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым
днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его
положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того
положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления».
Другие боги, борющиеся за троянцев, — Apec, Афродита, Артемида, речной бог Скамандр, — то и
дело пападают в смешные или унизительные
положения.
Самое высокое и самое прекрасное, чем может человек прославить бога, что он должен нести ему, — это собственная радость и счастье. Вот — основное
положение аполлоновой религии. И чисто аполлоновскую, для нас такую чуждую мысль высказывает один поздний греческий писатель, географ Страбон, говоря так: «Хотя верно сказано, что люди тогда наиболее подражают богам, когда совершают добрые
дела, но еще правильнее было бы сказать, что люди наиболее уподобляются богам, когда они счастливы».
Ни разу не растерявшись и не смутившись ни от какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он в один миг мог вымерять всю опасность и все
положение дела, тут же мог найти средство, как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.
То же самое он видел и в социалистических книгах: или это были прекрасные фантазии, но неприложимые, которыми он увлекался, еще бывши студентом, — или поправки, починки того
положения дела, в которое поставлена была Европа и с которым земледельческое дело в России не имело ничего общего.
— Господа, — как бы спохватился он вдруг, — вы на меня не ропщите за мою брыкливость, опять прошу: поверьте еще раз, что я чувствую полную почтительность и понимаю настоящее
положение дела. Не думайте, что и пьян. Я уж теперь отрезвился. Да и что пьян не мешало бы вовсе. У меня ведь как:
Райский ходил по кабинету. Оба молчали, сознавая каждый про себя затруднительное
положение дела. Общество заметило только внешне признаки какой-то драмы в одном углу. Отчуждение Веры, постоянное поклонение Тушина, независимость ее от авторитета бабушки — оно знало все это и привыкло.
Долго терпел народ; наконец какой-то тобольский мещанин решился довести до сведения государя о
положении дел. Боясь обыкновенного пути, он отправился на Кяхту и оттуда пробрался с караваном чаев через сибирскую границу. Он нашел случай в Царском Селе подать Александру свою просьбу, умоляя его прочесть ее. Александр был удивлен, поражен страшными вещами, прочтенными им. Он позвал мещанина и, долго говоря с ним, убедился в печальной истине его доноса. Огорченный и несколько смущенный, он сказал ему:
Неточные совпадения
Дело-то в том, что вы все-таки приедете с познаньями тех мест и будете иметь понятие, в каком
положении находится тот край.
И остались чиновники еще в худшем
положении, чем были прежде, и решилось
дело тем, что никак не могли узнать, что такое был Чичиков.
— Конечно, это первая вещь, — сказал <он>. — Но согласитесь, однако ж, что могут быть такие случаи и
дела, такие
дела и такие поклепы со стороны врагов, и такие затруднительные
положения, что отлетит всякое спокойствие.
В анониме было так много заманчивого и подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в третий раз письмо и наконец сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы такая была писавшая!» Словом,
дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в том же
положении и на том же месте.
— Мы долго от нее это скрывали, пока она не привыкла к своему
положению; а когда сказали, так она
дня два поплакала, а потом забыла.