Но опять и опять следует подчеркнуть: голоса эти призывают
не к добру. К живой жизни они зовут, к полному, целостному обнаружению жизни, и обнаружение это довлеет само себе, в самом себе несет свою цель, — оно бесцельно. Из живой же жизни — именно потому, что она — живая жизнь, — само собою родится благо, сама собою встает цель. «Каждая личность, — говорит Толстой в «Войне и мире», — носит в самой себе свои цели и между тем носит их для того, чтобы служить недоступным человеку целям общим».
Неточные совпадения
Но вполне очевидно, что жизнь он видит вовсе
не в простом возвращении
к «
добру». От убитой старухи он
не думает отрекаться.
Тщетно ждем мы от художника Толстого, чтобы он в живых образах показал нам раскрывшийся Левину смысл жизни. «С Кити никогда
не будет ссор, с гостем, кто бы он ни был, буду ласков». Но с Кити Левин опять поссорился — и приходит
к окончательному выводу: «Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить… Но жизнь моя теперь
не только
не бессмысленна, как было прежде, но имеет несомненный смысл
добра, который я властен вложить в нее».
Но
не один только Левин находит у Толстого смысл жизни в
добре. Большинство его героев приходит
к тому же. Поищем у них, что же это за смысл, который дается жизни
добром?
Жить в
добре и самоотвержении большинство героев Толстого совершенно неспособно. Но есть и такие, которые непрерывно живут в
добре и самоотвержении. Отношение
к ним художника Толстого
не менее знаменательно.
И все-таки, когда Толстому приходится касаться этой области, то и здесь первоисточник подвижнической деятельности он усматривает
не в императивах долга,
не в стремлении
к добру, а в той же силе жизни.
И однако ясно, что
не к этим деятелям «
добра» лежит душа художника.
Ребенком
не только в отношении своем
к «
добру», а и во всех характернейших особенностях ребенка — в радостной свежести чувства, в пенящемся сознании жизни, в чистоте отношения
к жизни, в ощущении таинственной ее значительности даже… даже в самом слоге.
Призывать человека
к такому богу, напоминать ему о нем — безумно, как безумно говорить горящему факелу: свети! Раз факел горит, он тем самым и светит… И художник Толстой
не зовет
к богу, —
не зовет так же, как
не зовет и
к добру. Одно, одно и одно он только говорит: живи! Будет жизнь — будет
добро, будет и бог.
— Нехорошо, нехорошо, — сказал Собакевич, покачав головою. — Вы посудите, Иван Григорьевич: пятый десяток живу, ни разу не был болен; хоть бы горло заболело, веред или чирей выскочил… Нет,
не к добру! когда-нибудь придется поплатиться за это. — Тут Собакевич погрузился в меланхолию.
— Ох, чует мое сердечушко, што
не к добру ты нагрянул, — причитал Лука, добывая полотенце из сундучка. — Василий-то Назарыч не ждал ведь тебя, даже нисколько не ждал, а ты, на-поди, точно снег на голову…
— И не пойму я вас, нонешних, — жаловалась старушка. — Никакой страсти в нонешних бабах нет.
Не к добру это, когда курицы по-петушиному запоют.
Неточные совпадения
Артемий Филиппович (в сторону).Эка, черт возьми, уж и в генералы лезет! Чего
доброго, может, и будет генералом. Ведь у него важности, лукавый
не взял бы его, довольно. (Обращаясь
к нему.)Тогда, Антон Антонович, и нас
не позабудьте.
Г-жа Простакова. Ты же еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. (
К Митрофану.) Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя из глаз теперь
не выпущу. Как скажу я тебе нещечко, так пожить на свете слюбится.
Не век тебе, моему другу,
не век тебе учиться. Ты, благодаря Бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. (
К Еремеевне.) С братцем переведаюсь
не по-твоему. Пусть же все
добрые люди увидят, что мама и что мать родная. (Отходит с Митрофаном.)
11. Законы издавать
добрые, человеческому естеству приличные; противоестественных же законов, а тем паче невнятных и
к исполнению неудобных —
не публиковать.
Свияжский подошел
к Левину и звал его
к себе чай пить. Левин никак
не мог понять и вспомнить, чем он был недоволен в Свияжском, чего он искал от него. Он был умный и удивительно
добрый человек.
Раз решив сам с собою, что он счастлив своею любовью, пожертвовал ей своим честолюбием, взяв, по крайней мере, на себя эту роль, — Вронский уже
не мог чувствовать ни зависти
к Серпуховскому, ни досады на него за то, что он, приехав в полк, пришел
не к нему первому. Серпуховской был
добрый приятель, и он был рад ему.